В пищеблоке пахло жареным луком.
Этот запах был густым, маслянистым, тяжёлым. Он оседал на металлических переборках, впитывался в серую ткань старых комбинезонов, пробирался в вентиляционные решётки и вёл там неравный бой с вечным, въевшимся в самую суть станции запахом озона, машинного масла и переработанного воздуха. Лук шипел на раскалённой сковороде, отдавая свои соки, темнея по краям, превращаясь из бледной гидропонной зелени во что-то, что имело вкус, цвет и текстуру.
За огромным панорамным иллюминатором пищеблока не пахло ничем.
Стекло — толстое, в мелких царапинах от микрометеоритов, накопившихся за десятилетия дрейфа — отделяло жаркую, потную кухню от абсолютной, давящей пустоты. Космос там не был усыпан блестящими искрами звёзд, как на рекламных плакатах эпохи Великого Исхода. Это была мёртвая, бездонная чернота цвета остывшего чугуна. Редкие холодные точки света находились так немыслимо далеко, что их присутствие не приносило утешения. Они лишь подчёркивали дистанцию. Космос просто смотрел внутрь, равнодушный и бесконечный, ожидая, когда эта маленькая ржавая капсула с тёплым воздухом наконец-то остынет.
Но Самуил не собирался остывать. Во всяком случае, не до ужина.
Он стоял у плиты — огромный, грузный мужчина с тяжёлыми руками кузнеца. На нём был замасленный технический комбинезон, поверх которого он принципиально повязал некое подобие фартука, сшитого из куска брезентовой термоизоляции. По его лицу катился пот. Самуил остервенело, с каким-то почти религиозным фанатизмом, мешал варево в гигантской, помятой кастрюле с помощью длинной металлической лопатки.
Станция вокруг них издавала низкий, утробный гул. Это работал старый гравитационный реактор где-то в недрах осевого стержня. Звук был похож на дыхание огромного, больного, но невероятно упрямого кита. Пол чуть заметно вибрировал под ногами.
— Уровень термической диссипации превышает установленные нормы на двадцать два процента, — раздался сверху голос.
Голос лился из старого динамика, скрытого за антивандальной решёткой под потолком. Он был монотонным, слегка трещащим на низких частотах, словно динамик забился пылью ещё в прошлом веке. Архонт не умел выражать эмоции. За века одиночества его модули эмпатии стёрлись, оставив лишь голую, высушенную логику.
Самуил даже не поднял головы. Он продолжал мешать, скребя лопаткой по дну кастрюли. Звук металла о металл резонировал в тишине пищеблока.
— Я сказал, отстань, Старик, — прохрипел Самуил. — У меня реакция Майяра идёт. Если я сейчас убавлю температуру, белок просто сварится в серой жиже. Я не буду кормить людей серой жижей.
