ЕРАЛАШ МОСКОВСКИЙ
СОВРЕМЕННАЯ ТРАКТОВКА - ПАРОДИЯ
Константин Коровин. Ералаш. 1934 год
"Ваш царь московский, — продолжал мой иностранец, — победил татарские орды и сделал всех татар дворниками, дал им лопаты, и они с тех пор очищают снега Москвы. Но не успевают. Жители часто засыпаны снегом совсем».
Верно, что татары были в Москве дворниками. Верно и то, что пишу я что-то не прогрессистское: всё как-то про времена тирании.
Надо писать по-другому. Попробую прогрессисту угодить. Какой я, в сущности, писатель! Не пойму, что и надо. Мне бы хотелось быть писателем настоящим, матёрым, а не то чтобы каким-нибудь. Попробую вот так:
Театральная площадь. Зимний вечер, блестят фонари у Большого театра. Опера. Обыватели, замученные непосильным трудом, подъезжают на санях к театральному подъезду. Околоточные надзиратели с саблями наголо высаживают публику из саней, ведут в театр и дорогой выпрашивают взятки. Сбоку, по крутой лестнице, робко пробираются на галёрку студентки, курсистки, интеллигенция. Холод — на босу ногу, бедняжки. Театр блестит огнями, у оркестра ходит директор театра — в мундире, густые эполеты, в орденах. Белые лосины, и в сапог засунута нагайка. Ходит, поглядывает на музыкантов: надо артистов в руках держать, тоже народ, ох! И публике угодить надо".
Конец отрывка из рассказа Константина Коровина "Ералаш".
Но вот в дело вмешиваются силы, которые не смогли бы понять ни древние мыслители, ни люди прошлых веков. Эти сущности, не лишенные привычной нам логики, просачиваются сквозь ткань реальности, словно холодный свет сквозь трещины в старом фундаменте.
В ложе бенуара, откинувшись на бархат, сидит статский советник, чьи глаза, подернутые дымкой сытого равнодушия, скользят по залу, словно по инвентарной описи. Он поправляет пенсне, и этот жест кажется ударом хлыста: в партере мгновенно стихают перешептывания. Здесь каждый знает свое место, каждый выверен по линейке государственного циркуляра. В воздухе, пропитанном запахом дорогих духов и дешевого страха, висит негласный приказ: наслаждаться искусством с должным выражением лица, не допуская излишеств в эмоциях, ибо всякое лишнее чувство есть бунт против установленного порядка.
