Глава 1. Тайна нотариального действия
Нотариус не обязан верить. Нотариус обязан проверить. Вера — это для тех, у кого нет реестра.
— Из рабочей тетради П. С. Ветровой
Меня зовут Полина Сергеевна Ветрова, мне тридцать один год, и я никогда ничего не подписываю, не прочитав.
Это не фигура речи. Это профессиональная деформация. Семь лет назад я сдала квалификационный экзамен, получила лицензию и открыла нотариальную контору на первом этаже панельной девятиэтажки в Октябрьском районе Новосибирска. Вывеска синяя, буквы белые, у двери — пандус, который я пробивала через управляющую компанию полгода. Внутри — приёмная на шесть стульев, кулер, фикус и мой кабинет. В кабинете — стол, сейф, принтер, печать и шкаф с реестрами.
Реестры — это моя гордость. Шестнадцать томов. Каждое нотариальное действие, совершённое мной за семь лет, — там. Номер, дата, кто пришёл, что удостоверено, какой тариф взыскан. Каждую строчку я заполняла сама. Каждую подпись видела своими глазами.
Мой помощник Тимур говорит, что реестры у меня вместо личной жизни. Он не очень ошибается.
Три года назад я была помолвлена. Его звали Игорь, он работал в банке, был умным, симпатичным и очень весёлым. За две недели до свадьбы он принёс мне на подпись брачный договор, который составил его юрист. Я прочитала. Все восемь страниц. На шестой нашла пункт, по которому в случае развода квартира, купленная мной до брака, отходила ему. Мелким шрифтом. В подпункте «е».
Я вычеркнула подпункт «е». Игорь сказал, что это техническая ошибка юриста. Я сказала, что технических ошибок в подпункте «е» не бывает. Игорь сказал, что жить со мной — всё равно что жить с договором: всё по пунктам, ничего на веру.
Свадьбы не было.
Иногда, по вечерам, когда я заполняю реестр и в конторе тихо, я думаю, что он был прав. А потом вспоминаю подпункт «е».
Ольга Петровна Соколова пришла ко мне в середине января, в четверг, в одиннадцать сорок.
Я запомнила время, потому что она была записана на одиннадцать тридцать, а пришла с опозданием на десять минут. И извинялась за это ещё пять минут, стоя в дверях моего кабинета, в заснеженной шапке и пуховике, с сумкой, которую прижимала к груди обеими руками.
— Простите, — повторяла она. — Автобус. Снег. Простите, пожалуйста.
— Ничего, — сказала я. — Садитесь. Снимите пуховик, у нас тепло.
Она села. Пуховик не сняла. Шапку — тоже. Только сумку переложила на колени и продолжала держать обеими руками, будто в ней было что-то, что может убежать.
Ей было лет шестьдесят. Маленькая, худенькая, с седыми волосами, выбившимися из-под шапки. Лицо — усталое, доброе, с глубокими морщинами у глаз. Такие морщины бывают у людей, которые много плакали, а потом долго учились не плакать.
