Детство.
Стояла яркая солнечная погода. Мальчик с окраинного дома селения, принадлежащего одному королю, по обыкновению решил выйти на улицу, разыскать товарищей и найти приключения. Он шел мимо дворов, гуляющего скота, колодцев, то крестообразно размахивая перед собой сорванной веткой, то отвлекаясь на рассмотрение жучков в траве. Наконец, он увидел ребят на площади, где обычно собиралась вся детвора.
- «Шут! Шут! Ты Шут!» - кричали ребята. – «Уходи от нас, ты не «нашинский», мы не будем с тобой играть!». Шут стоял и молчал. Он смотрел на всех с ухмылкой. Со взглядом человека, знающего какую-то тайну. Он развернулся и ушел домой. Обида сдавливала ему горло. Он недоумевал, отчего все ребята так к нему относятся? Почему никто не понимает его? Обида была столь велика, что Шуту захотелось горько разрыдаться, однако, он закатил голову вверх, чтобы подступившие слезы закатились обратно. Шут всегда держал в голове мысль о том, что ему плакать воспрещается. А почему воспрещается, этого он не мог объяснить даже самому себе. Знал только, что слезы - выражение чего-то личного, но это личное он всем раскрывать не хотел.
Вернувшись домой, Шут сел в свой угол - место, между полками, где было несколько книг, и спинкой лавки. Он всегда считал это место своим личным пространством, куда никто не проникнет и где он может побыть самим собой наедине со своими мыслями и книгами. Шут много читал. В отличие от остальных ребят из приходской школы он с особым увлечением обучался грамоте и любил, когда кто-то из горожан приносил какую-нибудь книгу и просил почитать. Порой, в книгах он пытался найти ответы на свои вопросы, понять несправедливость жизни. Вот и сегодня он, чувствуя злость и обиду, сел в свой угол и пытался понять, что же ему делать? Отчего все укоряют его, хотя сами не являются идеалами? Он схватил тетрадь, ручку и начал писать про каждого то, что считал, является их сутью, что скрывает каждый из тех, кто его принижал. Сдерживая гнев, он писал, словно потрошил души на бумагу. Затем он перечитал всё, что написал и понял про себя, что он, похоже, видит людей намного глубже, чем окружающие.
Взгляд Шута всегда был пронзающим, он словно смотрел сквозь человека. Впервые на это обратила внимание его мать: «Грег, смотри, какой у него взгляд! Такой осознанный! Будто ему сотня лет, и он все на свете знает!» -произнесла она как-то мужу, указывая на свое двухлетнее чадо.
Шут, как говорят, видел всех насквозь. Ему стоило порой несколько часов поговорить с человеком, и он тут же выявлял страхи и теневые стороны собеседника, его нравы и желания. Когда он рассказывал людям об их пороках, они сразу же отрицали все доводы. Поначалу, Шут не понимал, почему люди сами не видят своих минусов, не хотят исправить их, в то же время, рьяно осуждают других, будто сами являются идеалами. Шут не мог понять, почему другие не видят того, что замечает он. Он отчаянно пытался показать людям их изъяны, но слышал лишь отрицания и оправдания.
