Глава I: НИЩИЙ
Морозный ветер, пахнущий ледяной пылью и дымом очагов, гулял по узким улочкам Эролгарда. Он завывал в щелях покосившихся домов, срывал с крыш колючий иней и прижимал к земле редких прохожих, спешащих по своим делам с лицами, закутанными в грубые шерстяные шарфы. Зима в этом дальнем углу Скайрима была не временем года, а состоянием бытия – долгим, белым и безжалостным испытанием на прочность. И именно в такую зиму, когда даже вороны замирали на ветвях, превращаясь в ледяные изваяния, королева Лапиркопа, жена короля Итлуафа, решила разрешиться от бремени своим пятым по счету ребенком.
Ее беременность стала легендой и предметом беспокойства еще до того, как живот начал округляться. Говорили, что в ночь зачатия над королевским замком видели тройную лунную бабочку – знак, что сулил либо великое благословение, либо невиданное проклятие. Лапиркопа, женщина некогда статная и грозная, с течением месяцев чудовищно располнела. Она раздалась вширь так, что казалось, будто ее рост, и без того немалый, теперь уступал объему. Придворные лекари, мудрецы из Винтерхолда и даже старая ворожея из племени орочьих сказителей лишь качали головами. Королева поглощала пищу в невероятных количествах – целых жареных зубров, горы печенья с можжевельником, бочки соленой рыбы. Но ничто не могло утолить голод, бушевавший в ее чреве.
Роды начались с первыми заморозками и длились три месяца и шесть дней.
Это было время, растянувшееся в бесконечную череду ледяных сумерек и отчаянных стонов, доносившихся из королевских покоев. Весь Эролгард, от знатных ярлов до последнего нищего, жил в тревожном ожидании. Сначала народ молился Восьмерым, затем – всем даэдра подряд, потом просто пил, чтобы заглушить леденящий душу звук королевских мук. Король Итлуаф, норд старой закалки с сединой в медной бороде и взглядом, как у горного тролля, первое время пытался командовать, кричал на лекарей, даже грозил казнить их всех, если с королевой что-то случится. Но к концу второго месяца он просто удалился в свой зал, закрыл двери и проводил дни, молча глядя на пламя в огромном камине, попивая медовуху из рога, подаренного ему самим Йорром Ветрогоном – рога, из которого, по слухам, никогда не убывало питье.
Наконец, на рассвете, когда небо было цвета сизой стали, раздался крик – не человеческий, а какой-то первозданный, словно рев ледника, рождающего айсберг. И наступила тишина. Мертвая, давящая тишина, сменившая месячный гул.
Повитуха, седая и трясущаяся от усталости старуха, вынесла на руках младенца. Он был необычайно мал и тих, с личиком, сморщенным, как у старца, и волосами цвета пепла. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на мир без испуга и удивления, будто просто констатировали факт своего появления в этой ледяной бане под названием Скайрим.
