Ночной Питер.
Сколько раз я забирался на эту крышу и смотрел на раскинувшийся подо мной удивительный, загадочный и прекрасный город. Сколько раз провожал отсюда закаты, когда солнце медленно уходило в залив где-то за куполом Кронштадтского собора и вода на несколько минут становилась тяжёлой и медной, будто расплавленной. Сколько раз встречал рассветы — бледные, сонные, неуверенно выползающие из-за крыш, словно сами не верили, что им снова пора. Случалось такое нечасто: только в те редкие часы, когда система сбоила, ненадолго забывала обо мне, и я мог быть предоставлен самому себе. Никто не считал мои шаги, не мерил пульс, не напоминал мягким голосом, что уже поздно и пора домой — в тепло, в расписание, в правильную жизнь. Здесь, наверху, были только я и ветер. А ветер, как я давно для себя решил, — единственное в этом городе, что так и не научилось подчиняться алгоритмам. Ради него я сюда и ходил. Только таким, как сегодня, я его ещё не знал.
Сегодня ветер был зверем. Он не дул — он бил наотмашь, как ладонью по лицу, и тут же заходил с другой стороны, забирался под куртку, под свитер, под кожу и выстуживал рёбра изнутри. Внизу система давно научилась договариваться с погодой: подогревала тротуары, разгоняла тучи над спальными кварталами, гасила порывы стеклянными экранами вдоль набережных, и люди годами не знали, что такое настоящий холод. Здесь договариваться было не с кем. Здесь, почти в семистах метрах над землёй, холод был не погодой — он был частью высоты, её платой за вид. Меня колотила дрожь, мелкая и противная, от которой стучали зубы, и я уже не мог разобрать, от холода она или от того, что я собирался сделать. Ветер бил наотмашь, рвал волосы во все стороны и швырял их в лицо. Глаза слезились, и слёзы тут же стыли на щеках тонкой солёной коркой. Я стоял на служебной площадке у самого шпиля Второй Лахты, почти на её вершине, — там, где в такой ветер не полагалось стоять ни одному живому человеку, — и почему-то думал о том, как когда-то мечтал здесь оказаться.
Её заложили, когда я пошёл в первый класс, и обещали сдать через пять лет. Но для такой башни нужны были лифты, стекло и сталь, которых нам тогда не продавали, и стройка замерла на годы: над заливом торчал бетонный пень в лесах, с уснувшими кранами, и мы, мальчишки, лазали по нему всё лето, пока сторожа не гнали нас прочь. Санкции снимали долго, одну за другой: сначала в город вернулись кофейни, потом машины и только потом то, без чего не построишь семьсот метров. Тогда её разморозили, и следующие пять лет она росла у меня на глазах. Из окна нашей кухни в Старой Деревне было видно, как она поднимается над заливом — этаж за этажом, месяц за месяцем, — как по ночам мигают красным огни на кранах и как стеклянная игла всё выше прошивает низкое питерское небо, будто кто-то решил наконец пришить его к земле, чтобы не уплыло. Город сначала спорил о ней, потом привык, потом начал гордиться. Говорили, что Вторая Лахта будет выше всего, что когда-либо строили в Европе, что Первая рядом с ней покажется подростком, и что в её стеклянном теле будет биться сердце всего Петербурга. Казалось, словно на открытие собрался весь город. Набережные были забиты людьми от только что открывшейся Лахты до самого Васильевского. В небе тысячи дронов складывались то в герб, то в волну, то в разведённые мосты, над водой гремел салют, а по всем экранам страны показывали, как председатель правительства перерезает красную ленту у подножия башни. Мне тогда было девятнадцать. Я стоял в толпе, задрав голову так, что ныла шея, смотрел, как вспыхивает подсветка — от фундамента до самого шпиля, — и чувствовал, что всё самое главное в моей жизни вот-вот начнётся. Что город строит будущее и для меня в этом будущем тоже приготовлено место.