Хирургия учит нас, что любое вмешательство имеет цену. Трансплантация сердца продлевает жизнь, но требует пожизненного приёма иммуносупрессоров. Имплантация нейростимулятора избавляет от тремора, но может нарушить мелкую моторику. За каждое преимущество организм платит: рубцами, отторжением, болью. Это аксиома, которую я принял задолго до того, как стал Некромантом, и которая ни разу не была опровергнута за все годы моей практики. Я знал цену каждого импланта, который вживлял себе и другим. Я рассчитывал риски с точностью, граничащей с паранойей. Я всегда был готов к осложнениям.
Я был готов к боли. К отторжению. К сбоям.
Я не был готов к тому, что почувствую чужую рану как свою.
Операция «Симбиоз» сделала нас единым организмом. Лера и я — два тела, одна сеть, одно сознание, распределённое между двумя физическими носителями. Улей. Так Система классифицировала то, чем мы стали. И первые часы после операции были наполнены эйфорией абсолютной синхронизации. Мы двигались как одно существо. Мы думали как один разум. Мы видели мир двумя парами глаз, слышали двумя парами ушей, чувствовали двумя наборами сенсоров. Это было совершенство. Абсолютное, пугающее совершенство.
Но совершенство — это не защита от ошибок. Это всего лишь новый уровень сложности, на котором ошибки становятся более… интимными.
Это случилось на четвёртый день нашего пути к «Прометею». Мы шли через сектор двенадцать-гамма — промышленную зону на окраине разрушенного города, где остовы заводов торчали из земли, как гнилые зубы. Солнце — бледное, размытое вечным смогом, — клонилось к закату, окрашивая руины в оттенки запёкшейся крови. Где-то вдалеке ревели мутанты — дневная перекличка хищников постепенно сменялась ночной. Пульс бежал в авангарде, его три сердца бились в спокойном, разведывательном ритме. Майя и Аякс шли в тылу, прикрывая наши спины. А мы с Лерой — мы шли в центре, как единый организм, разделённый на два тела.
Я чувствовал каждый её шаг. Не метафорически — буквально. Модуль «Омега», встроенный в мою паразитическую сеть, получал сигналы от её модуля «Альфа» и транслировал их в мой мозг с задержкой в несколько миллисекунд. Я знал, когда её правая нога касается асфальта. Я знал, когда она переносит вес на левую. Я знал ритм её дыхания — двенадцать вдохов в минуту, ровных, спокойных, — так же отчётливо, как ритм собственного ихора в сосудах. И она знала обо мне то же самое. Наши сознания переплелись настолько тесно, что мы больше не были двумя людьми. Мы были одним существом, которое временно занимало два физических пространства.
