Лина Моравец стояла у панорамного иллюминатора, и ей казалось, что она заглядывает в гигантский срез чужого, медленно думающего мозга. Рассвет цвета остывающей меди разливался над равниной, цепляясь за редкие выходы базальта. Стеклопластик купола тихонько дрожал — регенераторы гнали обогащённую кислородом смесь, но дышалось так, будто сама планета настойчиво проталкивала воздух в лёгкие, пробуя людей на вкус. Миссия «Гефест-12» занимала этот клочок поверхности Ипсилон-Эридана-b уже вторую неделю, и с каждым часом Лина всё отчётливее ощущала: их исследовательская база — не форпост науки, а крохотная соринка, попавшая в исполинский часовой механизм.
— Опять корреляция, — пробормотала она, не оборачиваясь. В пустом лабораторном модуле голос упал мягко, словно в вату, приглушённый гудением приборов. Перед ней на голографической панели, подрагивая, плыли три графика: суточный прирост мицелиальной биомассы, микроколебания атмосферного давления и сейсмический шум на инфранизких частотах. Кривые накладывались с такой убийственной точностью, что статистические тесты отказывались признавать это случайностью. Хуже того: мицелий менял темп роста за шесть-восемь часов до того, как атмосферный фронт менял давление. Это походило не на реакцию, а на предсказание, а предсказывать способна только система, которая строит внутреннюю модель реальности.
Лина повела плечами, разминая затёкшие мышцы. Где-то на краю сознания крутилась мысль, которую она боялась выпустить наружу: если планетарная грибница действительно моделирует климат, то недавние тектонические подвижки — не просто геология. Это вычисления. Медленные, как движение ледника, но неумолимые.
Она набросила куртку с нашивкой МАК — серебристый орел на фоне орбитальной дуги — и вышла в шлюз. Наружный люк скользнул в сторону, впустив запах мокрого железа, смешанного с чем-то приторно-сладким. Так пахнет старая листва в заброшенном парке, только здесь листвы не было и в помине. Лишь бесконечная равнина, покрытая серовато-пепельной коркой высохшего мицелия. Под подошвами она похрустывала, точно тонкий весенний ледок, и каждый шаг отдавался странным эхом в животе.
У третьего сейсмомаркера Лина остановилась. Налобный индикатор показывал аномалию: электрическое сопротивление грунта упало втрое относительно вчерашних показаний. Она присела, осторожно соскребла верхний слой керамическим шпателем. Под ним, на глубине двух-трёх сантиметров, переливались розовато-золотистые нити. Они пульсировали с интервалом примерно в одну секунду — медленный, почти торжественный ритм. В памяти неожиданно всплыло детство: тёплое, частое дыхание собаки, уснувшей у неё под боком, когда она, десятилетняя, проверяла — жива ли? Сейчас планета точно так же дышала ей в ладонь — огромная, равнодушная и, кажется, живая.
