Они нашли его в четвёртом часу утра по местному времени, когда зона Нижнего Атлантиса только просыпается. В мутной воде за толстым стеклом купола мелькали силуэты дайверов-киборгов — они проверяли рёбра на герметичность, простукивая титановые пластины. Где-то на погрузочной платформе торговцы органами грузили контейнеры с почками в старые субмарины. Уровень воды колебался на отметке «опасно» — красная линия почти слилась с «критическим».
Лейла Хусейн стояла над телом и жалела, что её Третий Глаз не умеет отключать запахи. От мертвеца несло смесью ладана и машинного масла, будто он молился рядом с работающим двигателем.
— Он так и сидел, — голос сержанта Абдуллы дрожал от отвращения или уважения, Лейла не поняла. — Два часа. Прямо на молитвенном коврике. А когда я подошёл проверить пульс… у него сердце. Понимаешь? Медное.
Лейла опустилась на корточки. Пластиковые накладки на коленях захрустели под тяжестью брони. Убитый выглядел как обычный паломник: белый ихрам, запачканный грязью Нижнего уровня, местами прожжённый кислотой. Лицо спокойное, почти счастливое. Глаза закрыты, ладони сложены для дуа, пальцы слегка подрагивают — будто до сих пор шепчут молитву. Но из разреза на груди торчали провода, покрытые каплями тёмной жидкости.
— Кто проводил вскрытие? — спросила Лейла.
— Местный бетуар. Сказал, что рёбра разошлись изнутри, будто что-то росло внутри. А потом просто вышло, — Абдулла вытер пот со лба. Его нейросеть мерцала слабым синим светом — дешёвая модель, с перебоями.
— Не «что-то». Кто-то, — Лейла включила Третий Глаз.
Мир дёрнулся. Сначала всегда больно: игла в затылке, искра в гиппокампе, потом — распад реальности на пиксели и код. Тело паломника расцвело в инфракрасном спектре: остаточное тепло нейронов, слабые импульсы в коре. Лейла увидела его последние пятнадцать минут жизни, записанные в кору, как на старом жёстком диске. Он молился. Не просто молился — разговаривал. С кем-то, кто был внутри его нейросети. Губы шевелились: «…ангел смерти приходит не с мечом, а с вопросом…»
Лейла углубилась. Слой за слоем она снимала цифровой эпителий: воспоминания о песчаных дюнах детства, страх перед первым погружением, запах хумуса с тмином, первый поцелуй под мостом Нижнего уровня — всё это кодировалось в байты, распадалось на нули и единицы. И на шестом слое, почти у самого ядра личности, она нашла Голос. Это был не человек. Человек не может одновременно говорить на трёх диалектах арабского, вставлять суры задом наперёд и смеяться так, будто знает, где ты умрёшь.
