Прага. За девять лет до начала.
Квартира на четвёртом этаже. Дом с облупившейся лепниной, с подъездом, где пахло сыростью и чужим табаком. Внутри — воск, пыль и слабая горечь кофе. Мать варила его по утрам в медной турке, бабушкиной, с помятым боком. Окна выходили во двор-колодец. Даже в полдень там стоял сумрак. Свет пробивался сквозь тюль устало, будто уставал идти через вековые стены. Эви любила этот сумрак. В нём можно было прятаться. В нём можно было быть одной.
Эви — шесть. Сидела на полу в прихожей. Ноги в шерстяных носках поджаты. Рисовала мелом на грифельной доске. Мать прибила её на высоте роста, чтобы удобно. Дом старый. Скрипели половицы. Двери. Воздух по ночам шевелился, когда никто не смотрел. Эви не боялась. Привыкла к теням по углам. И к зеркалу в прихожей — высокому, в резной раме, с потемневшим стеклом. Оно иногда отражало комнату чуть иначе, чем она выглядела. Не сильно. На волос. На полтона. Но Эви замечала.
Мать звала его «бабушкиным». Висело здесь столько, сколько она себя помнила. Может, дольше. Стекло неровное, по краям волнистое. Долго смотришь — кажется, отражение живёт само. Дышит. Ждёт.
В тот вечер Эви рисовала птицу. Кривую. Одно крыло больше другого. Но птицу. Нарисовала глаз — чёрную точку. Хотела вторую. Подняла взгляд.
В зеркале напротив стояла девочка.
Эви обернулась. За спиной — никого. Стена. Обои в мелкий цветочек. Выцвели до цвета старой бумаги. Снова посмотрела в зеркало. Девочка осталась. Похожа на Эви. Круглое лицо. Тёмные волосы. Две небрежные косички. Но что-то не так. Глаза. Слишком взрослые. Слишком внимательные. И улыбка — едва заметная, уголками губ. Эви не улыбалась.
— Мама? — позвала Эви. Не отводя взгляда.
Мать из кухни. Вытирала руки о полотенце. Усталые глаза. Волосы в небрежном пучке. Посмотрела на дочь. Потом на зеркало. На секунду замерла. Только на секунду. Но Эви увидела.
— Что случилось?
— Там девочка. В зеркале. Смотрит на меня.
Мать подошла. Встала позади. Руки на плечи дочери. В зеркале — обе. Высокая худая женщина с бледным лицом. Маленькая девочка у ног. Другой девочки нет.
— Это отражение, — мягко. — Стекло старое. Искажает. Иногда кажется, видишь то, чего нет.
— Она улыбалась, — упрямо. — А я — нет.
Мать замерла. В глазах — тень. Быстрая. Как птица за окном. Присела. Повернула дочь к себе. Близко. Так, чтобы Эви видела только её лицо. Не зеркало.
