Маришка снова плакала. Я слышала ее тихие всхлипы и судорожное дыхание с соседней кровати. Наверное, стоило встать, подойти к ней, лечь рядом, обнять, успокоить… Только вот меня саму бы кто успокоил.
Я уже сбилась со счета, сколько раз за этот день плакала на ровном месте. Да что там «за этот» – за все десять дней с той страшной минуты, когда врач объявил, что бабушке жить осталось неделю, максимум две. Рак, метастазы в легких и голове… Можно, конечно, провести еще один курс лечения, но уже сейчас понятно – он станет не спасением, а только отсрочкой, причем недолгой. Елки-палки, человечество уже летает в космос, как на прогулку, спускается на дно морей и океанов, а эту проклятую гадость лечить так и не научились!
А ведь начиналось все довольно безобидно. Мы были на даче, и бабушка несильно ударилась ногой об скамейку. Той же ногой и в том же месте, где аж сорок лет назад у нее уже был перелом. И все бы ничего – вот только боль не проходила, никак. Мы отвезли ее в больницу, где спустя несколько анализов выяснилось страшное: рак. Врачи сказали, что единственный вариант спасти бабушке жизнь – ампутировать ногу ниже колена. Так и поступили. Казалось, что самое страшное позади. Да, инвалидная коляска и протез – тоже не сахар, но лучше, чем мучительная смерть от рака, которая теперь не грозила…
Ну, то есть, это я так думала. И Маришка тоже. А через два года выяснилось, что зря. Родители не стали нам говорить, что на самом деле было кое-что еще – у бабушки оказалась самая агрессивная форма рака, и прогнозы были неутешительные с самого начала.
Маришка так и не узнала об этом, а я… Для меня это стало не просто шоком – громом среди ясного неба, снегом на голову среди жаркого лета… Да никакими словами не передать, что я почувствовала в этот момент! И знаете, что самое страшное? Это же я перед с бабушкой старательно излучала оптимизм и позитивный настрой, говорила ей, что, мол, вот сделают тебе скоро протез, осень и зиму поучишься на нем ходить, а весной будем опять с тобой цветы на даче сажать, георгины, например. Или розы – «ты же хотела пересадить розы! Те, которые у ворот, хорошо прижились, а вот напротив дома место, видимо, все-таки не очень хорошее. Надо их перенести оттуда, хотя бы те, которые у нас совсем чахнуть стали». А она только смотрела на меня, тихо улыбалась – и знала, прекрасно знала, что ни до какой весны она не доживет. Что она чувствовала в этот момент, глядя на мою лучезарную улыбку? Не знаю, не хочу знать. И очень хочу забыть ее лицо в эти моменты.
Я неслышно выдохнула, зажмурилась, чувствуя, как слезы бегут по моим щекам. Маришка всхлипывала все чаще и громче, и я не выдержала. Встала, подошла к ней, села на край кровати. Сестренка лежала ко мне спиной, прижимая к себе смешного лохматого мишку. Эту игрушку бабушка подарила ей на пятилетие, Маришка с ним не расставалась и сейчас ходила с этой игрушкой везде и всегда. А однажды я слышала, как она с ним разговаривает, будто с бабушкой.
