В ту ночь парк Ёнхва был почти пуст, а потому казался безопасным. Так принято думать о местах, где некому смотреть: некому и причинять вред. Дорожки блестели после дождя, бумажные фонари у павильона были погашены, а ветер трогал красные ленты на старом дереве, и они тихо терлись друг о друга, словно кто-то перебирал чужие обещания.
Хан Соён шла быстро, но не бежала: бег привлекает внимание. Парк любил мокрую плитку, внезапную руку в нужный миг, испуг, пойманный под удачным углом. Поэтому Соён держала спину ровно, дыхание — негромким, а ладонь дочери сжимала так крепко, что маленькая Юри морщилась, но терпела.
— Мама, больно.
— Ещё немного, — сказала Соён.
В её голосе не было мягкости. Только спешка и честность человека, которому некогда успокаивать ребёнка ложью. Она свернула с главной аллеи туда, где табличка с маршрутом выцвела, а кусты росли гуще, чем позволял туристический план. Когда-то здесь стояли чансын — деревянные стражи, встречавшие приходящих и не пускавшие обратно то, что не должно было идти следом. Теперь от них остались тёмные пни, спиленные ровно, почти заботливо. Так делают, когда потерю выдают за благоустройство.
Юри обернулась на павильон. Над крышей висела не полная темнота: за ветвями и старыми телефонными проводами мерцало ожидание света.
— Не смотри, — сказала Соён.
Девочка повернула голову вперёд, хотя дети умеют не смотреть и видеть одновременно. На её запястье была красная лента, завязанная двойным узлом. Без желания, без имён, без сердечек и дат — только короткая нитяная метка, выведенная чёрной тушью: не брать. Кого не брать, Юри не знала. Чего не брать — тоже.
Возле моста зазвонила телефонная будка: старая, зелёная, с мутными стёклами. Её отключили за три года до той ночи; провода сняли, монетоприёмник заржавел. Днём туристы фотографировали её как милую старину, а ночью она звонила так ясно, словно в городе не осталось других телефонов. Соён остановилась, и Юри почувствовала, как мамина ладонь вспотела. Взрослые руки редко признаются в страхе словами; они делают это кожей.
Звонок был не громким, а точным. Между ударами тишины хватало ровно на то, чтобы человек вспомнил, кого хотел услышать всю жизнь.
— Мы не подойдём? — спросила Юри.
— Нет.
Звонок повторился, и стёкла будки запотели изнутри. На мутной поверхности проступил след ладони — большой, мужской, с длинными пальцами. Соён не двинулась, только лицо её изменилось: не стало мягче, стало моложе. Такое лицо бывает у человека, который на миг получил назад не любовь, а собственную веру в неё.
