Станция Сокол висела над синим гигантом неподвижно и величаво, словно старинная икона, забытая среди звёзд.
Внизу, под бронированными стёклами обзорных куполов, медленно ворочалась планета — бескрайний океан газа, молний и тёмных бурь. Её облачные пояса свивались в кольца, будто кто-то невидимый тянул по небу шёлковые ленты. Оттуда, из глубины, поднималось холодное сияние, и оно ложилось на серебряные стены станции, на золочёные шпили антенн, на чёрные жерла оборонных батарей.
Сокол был не просто домом.
Он был крепостью, храмом, портом, родовым архивом и последним доказательством того, что Соколовы-Вяземские всё ещё принадлежат к великим домам Империи.
Пусть уже не первым.
Пусть уже не самым богатым.
Пусть уже с долгами, спорами о наследстве, потерянными планетарными вотчинами и слишком большим количеством родственников, которые при встрече улыбались так, будто заранее знали цену чужому падению.
Но всё же — великим.
Сегодня главный зал станции был открыт для церемонии совершеннолетия.
Высокие своды утопали в мягком золотом свете. По стенам тянулись голографические фрески: князья в кирасах, боярыни в боевых венцах, космические витязи у штурвалов первых эфирных кораблей. Между колоннами висели старые знамёна, прошитые серебряной нитью. На одном — сокол с распростёртыми крыльями. На другом — двуглавый орёл Империи. Третье было завёрнуто в чёрный бархат. Илья никогда не видел, что на нём изображено.
Спрашивать было запрещено.
А в их доме всё запрещённое обычно оказывалось самым важным.
Илья Соколов-Вяземский стоял у входа в зал и старался не поправлять воротник мундира. Воротник душил. Мундир был новый, тяжёлый, с серебряным шитьём и слишком узкими рукавами. Его сшили специально к церемонии, будто ткань могла сделать то, чего не смогла кровь.
Признать его наследником.
Позвать Родовод.
Открыть путь.
Илье исполнилось семнадцать.
По имперскому закону дворянин в этот день проходил Явление Родовода. Родовая система проверяла кровь, заслуги предков, право на титул, доступ к навыкам и будущий путь. У одних вспыхивал боевой класс. У других — административный. У третьих — техномантский, духовный, дипломатический, командный.
У Ильи не вспыхивало ничего.
Никогда.
С детства его называли тихим. Потом — поздним. Потом — непробуждённым. Потом родственники стали говорить мягче, осторожнее, с той особенной жалостью, от которой хотелось ударить кого-нибудь фарфоровой чашкой.
