Глава первая: Алхимия воспоминаний
Пыль лжет. Она оседает на архивных кассетах, на корпусах респондентов, на моих пальцах, пытаясь сгладить острые углы, притупить следы использования. Она хочет, чтобы я поверил, будто все здесь – лишь тихие, давно уснувшие истории. Но я знаю правду. Пыль – это пепел времени, и под ней тлеют еще не остывшие угли. Здесь, в кабинете номер семь Института Сангвиника, я разгребаю этот пепел. Я – редактор памяти. Моя профессия – это алхимия, где свинец сырых, кровоточащих воспоминаний превращается в золото приемлемой, безопасной версии прошлого. Или, как сегодня, в орудие убийства.
Мне сорок два года. Возраст, когда собственное прошлое начинает настойчиво стучать в виски, требуя пересмотра. Я не пересматриваю. Я редактирую чужие. Свои же держу под плотным, многослойным замком. Не из-за страха, а из уважения к ремеслу. Хирург не оперирует сам себя.
Институт Сангвиника – серый исполин из бетона и стекла, возвышающийся над городом, как надгробие над кладбищем подлинных чувств. Его шутливо называли «Лабораторией блаженного забвения», пока десять лет назад не запретили шутить на эту тему. Теперь это просто Институт. Мы – его невидимые жрецы. Моя комната лишена окон. Только экраны, панели управления, тоннели пневматической почты и мягкий, вечный гул систем охлаждения. Воздух пахнет озоном, статикой и легкой, едва уловимой нотой миндаля – запахом активных химических агентов, связывающих нейронные следы.
Заказ пришел на рассвете, с пометкой «Приоритет: Абсолют». Бумажный конверт, что уже само по себе было знаком: цифровой след стерт, цепочка оборвана. Внутри – кристаллическая кассета стандартного образца и одна фотография. На фото – женщина. Лет тридцати пяти. Улыбка широкая, непринужденная, но глаза, эти серо-голубые глубины, смотрели не в объектив, а куда-то в сторону, за кадр, туда, где, как ей казалось, ее ждало счастье. Я узнал ее мгновенно. Елену Воронову. Физика-теоретика. Ее лицо неделю не сходило с экранов новостных терминалов после того, как ее нашли в собственной лаборатории с пулевым ранением в висок. Официальная версия – депрессия на фоне профессионального выгорания. Неофициальный шепот говорил о провальном эксперименте, о данных, которые нельзя было обнародовать. Теперь ее память лежала у меня на столе. Холодным, мертвым кристаллом.
Задача была стандартной, почти циничной в своей простоте: найти и смягчить ключевой травматический узел, приведший к суициду. Сделать кончину психологически оправданной, чистой, удобной для отчета. Я включил респондент, надел интерфейсный шлем. Холодные присоски датчиков присосались к вискам, затылку. Мир сузился до темноты и тихого шипения аппаратуры.
