Дождь барабанил по подоконнику с такой силой, будто хотел пробить стекло насквозь и добраться до меня. Я сидел в кабинете, откинувшись на скрипучем стуле, и тупо смотрел на папку, которая лежала передо мной уже третий час. Дело о краже. Пустяковое. Никакой тебе романтики, никаких маньяков и серийных убийц. Только серая бумага, расплывающиеся чернила, запах дешевого кофе, который давно остыл, и ощущение, что жизнь сочится из меня, как вода из дырявого ведра.
Два года я уже здесь. Два долбаных года в этом городишке, где самым громким преступлением считается драка в очереди за пивом. Хорошо еще, что не уволили. А я, дурак, верил в торжество закона, в справедливость. Верил так, как верят в Бога — истово, без оглядки. Вот теперь сижу и разгребаю бумажки в этой дыре. В кабинете, пропахшем клопами, с выцветшими пожелтевшими обоями, на которых проступали разводы сырости, похожие на карту несуществующих материков.
Я смотрел на свое отражение в оконном стекле — сорок три года, мешки под глазами, седина на висках, глубокие складки у рта, которых еще три года назад не было — и думал: «Вот она, вершина карьеры. Ловить алкашей, сперших ящик водки из ларька». В Москве хоть было чувство, что я что-то значу. Что мои слова, мои решения — не просто шелест бумаги в архивном шкафу, а нечто весомое. Там я просыпался с мыслью, что могу изменить мир хотя бы одним спасенным человеком. В этом захолустье я просыпался с одной-единственной мыслью, что кофе опять подорожал.
Петров, мой сосед по кабинету, заглянул через перегородку. Его лицо лоснилось от пота, а глаза были красными — верный признак того, что он снова не спал ночью. От него пахло перегаром и какой-то застарелой тоской, которая въелась и в его одежду, и в самую его суть.
— Волков, — начал он мягко, как человек, который давно привык просить. — Одолжи до зарплаты. Тысячи полторы, а?
Я покачал головой. Смотреть на него было физически тяжело. Каждое слово Петрова отдавало чем-то липким, унизительным. Не его вина — жизнь такая, но легче от этого не становилось.
— Колян, ты знаешь мое положение. Алименты сожрали весь аванс.
— Алименты… — скривился он, будто я говорил о чем-то неприличном, о грязном белье, которое вывесили на всеобщее обозрение. — Ты бы лучше, чем кроссворды разгадывать, подумал, как с бывшей договориться.
Я промолчал и уткнулся в открытый кроссворд. Я делал вид, что не могу разгадать два слова уже полчаса — «пернатый хищник, пять букв» и «столица европейского государства, семь букв». Первое было «ястреб», второе — «Берлин». Но пусть думает, что я тупой. Это было проще, чем объяснять, почему я ушел из Московского управления по особо важным делам. Вернее, не ушел — меня оттуда вышвырнули, выплюнули, как кость, которой подавились.
