1
Дождь на восточной окраине был другим.
Кай заметил это не сразу — только когда они со Шнырём миновали последний жилой массив и углубились в промзону. Здесь, среди ржавых остовов заброшенных фабрик и оплывших бетонных заборов, дождь не просто шёл — он висел в воздухе густой, почти осязаемой взвесью, которая не столько падала с неба, сколько сочилась из самой земли, из трещин в асфальте, из проржавевших труб, торчащих из стен, как сломанные кости. В воздухе пахло не просто сыростью — пахло химией, старой смазкой, спектральной маной и чем-то ещё, чему Кай не мог подобрать названия. Чем-то сладковатым и тошнотворным одновременно, как гниющие цветы на могиле.
Шнырь шёл впереди, ловко перепрыгивая через лужи с радужной плёнкой и огибая кучи мусора. Кай следовал за ним, стараясь не отставать, но с каждым шагом чувствовал, как усталость последних дней наваливается на плечи тяжёлой, почти физически ощутимой плитой. После побега из Департамента прошло шесть часов. Шесть часов, в течение которых он прятался в подвалах заброшенных домов, вздрагивая от каждого звука, и ждал, пока Шнырь выведет его из города. Вернее, не из города — в ту часть города, которая на картах Системы была отмечена как «нежилая зона» и «территория, не рекомендуемая к посещению». Промзона. Восточная окраина. Место, где даже патрульные инквизиторы появлялись только в сопровождении усиленной охраны и только по специальному распоряжению.
Он чувствовал себя изгоем. И, в сущности, теперь так оно и было. Планшет в нагрудном кармане молчал, превратившись в бесполезный кусок пластика и стекла — амулет Грегора, всё ещё висевший на шее, глушил любые сигналы, делая Кая невидимым для Системы. Но у невидимости была своя цена. Без интерфейса, без навигатора, без доступа к базам данных он был слеп и глух. Он не мог проверить, объявлен ли он в розыск. Не мог связаться с Грегором. Не мог узнать, что случилось с Линой. Он мог только идти вперёд, следуя за мальчишкой, который, казалось, знал эти места как свои пять пальцев.
— Долго ещё? — спросил Кай, когда они остановились перед ржавыми воротами, ведущими на территорию бывшей текстильной фабрики.
Шнырь обернулся. Его лицо, измазанное грязью, было напряжённым. Глаза, обычно горевшие лихорадочным огнём, сейчас смотрели на Кая с выражением, которое тот не мог расшифровать. Страх? Предостережение? Или, может быть, что-то похожее на сочувствие?
