Глава первая, в которой обычный вторник перестаёт быть обычным, а мамины советы оказываются важнее жизни
Если бы вы спросили любого мальчишку или девчонку в нашем дворе, кто живёт в седьмой квартире на третьем этаже, вам бы ответили сразу и без запинки: «Там живёт Тимофей и его мама, тётя Вера». Потом ваш собеседник непременно оглянулся бы по сторонам, понизил голос и добавил, словно сообщая величайшую государственную тайну: «Только тётя Вера у него… странная».
И вот тут я, Тимофей Клюев, должен был бы обидеться. Любой нормальный двенадцатилетний человек на моём месте разозлился бы и полез в драку или, на худой конец, запустил бы в обидчика каштаном. Но я давно перестал это делать. Во-первых, потому что каштаны в нашем дворе перевелись ещё в прошлом году, когда дворник дядя Коля спилил старую ветку. А во-вторых, и это самое главное, моя мама действительно была странной. Но её странность была самой лучшей, самой удивительной и самой тёплой странностью на всём белом свете.
Мама никогда не говорила: «Надень шапку, на улице холодно». Она говорила иначе. Она смотрела куда-то сквозь оконное стекло, будто видела не просто серые облака и мокрых голубей на карнизе, а что-то совсем другое. Её глаза, серые, как осеннее небо, слегка расфокусировались, и она произносила задумчиво:
— Тимоша, если ты выйдешь сейчас в синей шапке с помпоном, ты, конечно, не замёрзнешь, но помпон оторвётся в лифте, когда ты будешь помогать поднимать коляску Марии Петровны с пятого этажа, и ты расстроишься, потому что я вязала его три вечера. Если выйдешь в зелёной, тебя облает собака у второго подъезда, ты испугаешься и уронишь телефон в лужу, а он дорогой. Но… есть третий путь. Возьми серую, ту, что с подкладкой из старого пледа, и иди не через двор, а вдоль забора стройки. Там ты найдёшь пять рублей, и в школе буфетчица даст тебе за них лишнюю булочку с корицей, хотя обычно их не хватает. Только смотри не споткнись о кабель возле синего щитка.
Вот так она разговаривала. Всегда. Не советы, а какой-то лабиринт из тысячи дверей, из которых она видела открытыми все сразу, а я, сколько ни щурился, видел только одну — ту, что прямо перед моим носом. Я иногда думал, каково это — жить в голове у моей мамы. Наверное, там постоянный шум, как на вокзале в час пик, только вместо поездов — вереницы событий, где каждое мое чихание ветвится на десятки последствий.
Утром того самого дня, когда обычный вторник закончился, едва успев начаться, мама готовила мне бутерброды с сыром. Я сидел на табуретке и сражался со шнурком на левом ботинке. Узел затянулся так туго, будто на нём тренировался морской волк.
