Глава первая. В которой тишина оказывается громче слов, а старый холодильник подаёт признаки жизни
Дом, в котором жил Тимофей, стоял на самой границе города и бескрайнего поля, заросшего высокими зонтичными травами, пахнущими мёдом и пылью. Был он стар, сложен из потемневшего от времени бревна, и каждое утро, когда солнце било в окно чердака, казалось, что он тихонько кряхтит, просыпаясь, как старый пёс. Но за последние несколько дней дом кряхтел иначе. В его стенах поселилась особая, звенящая тишина, которая бывает только там, откуда только что ушёл человек.
Тимофею было одиннадцать лет, и он точно знал, что у тишины есть вкус. Вкус пыли, пересыпанной солью, и едва уловимый привкус вчерашних валерьяновых капель. Дедушка ушёл во вторник, когда над городом плыли низкие, тяжёлые облака, похожие на мокрую вату. С тех пор прошло уже девять дней, и все важные, страшные и необходимые взрослые дела были сделаны: были и строгие люди в чёрном, и горьковатый запах поминальных блинов, и тётины слёзы в носовой платок с вышитым васильком. Всё схлынуло, оставив после себя маму с серым лицом, папу, который слишком громко и неестественно кашлял в пустом коридоре, и Тимофея, который сидел на табурете в кухне и смотрел на огромный, доисторический холодильник «Зил».
Холодильник этот был ровесником если не мамонта, то уж космической программы «Восток» точно. Он был не просто белый — он был цвета топлёного молока, с массивной серебристой ручкой, для открывания которой требовалось усилие, сравнимое с подъёмом ведра воды из колодца. На его пузатой дверце, на самом верху, красовалась гордая металлическая надпись из четырёх букв, а внутри, в недрах морозильной камеры, жил вечный лёд, нараставший год за годом, словно сталактиты в пещере. Раньше этот «Зил» стоял в дедушкиной квартире на проспекте Мира. В квартире, где пахло старыми книгами, сухими травами из аптечного сбора и немного — скипидаром (дедушка был художником-любителем и вечно чистил кисти). А теперь, после дедушкиного ухода, родители решили перевезти холодильник к ним, на окраину. Мама сказала: «Это же вещь. Крепкая. Служить будет вечно. Зачем добру пропадать?».
Тимофей тогда промолчал. Он и сейчас сидел молча, потому что сказать было нечего. Внутри, под рёбрами, рос какой-то холодный и колючий комок. Это был не тот лёд, что в морозилке, — тот лёд можно было отколоть ножом. Этот комок был живой и тяжёлый, он мешал дышать и заставлял всё время помнить, что больше никогда, ни-ко-гда, дедушка не постучит костяшкой указательного пальца по столу, привлекая внимание, и не скажет своим низким, чуть дребезжащим голосом: «А ну-ка, Тимоша, гляди, какую я тут оказию отыскал...».
