Глава 1. Увядание не для меня
Весна в этом году выдалась ранняя и бесстыдно щедрая, словно сама природа решила напомнить людям у подножия горы Ханами, что после каждой суровой зимы неизбежно приходит время цветения. Сакура распускалась стремительно, заливая склоны нежно-розовой пеной, и воздух становился густым от сладковатого аромата, от которого у Лилии всегда слегка кружилась голова. Этот запах проникал повсюду: в каждую щель деревянных домов, в каждую складку одежды, в каждый вдох, и от него не было спасения. Он был одновременно прекрасным и удушающим, как сама жизнь Лилии в этой деревне, зажатой между горой и бескрайними рисовыми полями.
Она стояла на краю поля, погрузив босые ноги в холодную, ещё не прогретую как следует воду, и смотрела, как утренний туман цепляется за вершину горы, словно не желая отпускать её в новый день. Вода была ледяной, по-настоящему ледяной, такой, что сводило пальцы, но Лилия не чувствовала холода. Вернее, чувствовала, но это ощущение было ей даже приятно — оно возвращало её в реальность, не давало улететь вслед за ветром, который вечно что-то шептал ей на ухо. Ветер, тот самый весенний ветер, что рождался где-то высоко в ущельях, пробегал по её щекам, путался в волосах, выбившихся из небрежного пучка, и настойчиво звал её за собой. Лилия хмурилась, прислушиваясь к этому шёпоту, потому что он всегда предвещал неприятности.
Она помнила себя совсем маленькой, когда впервые почувствовала эту связь с ветром. Ей было, наверное, лет пять или шесть. Она сидела на пороге родительского дома и смотрела, как кружатся в воздухе лепестки сакуры, сорванные внезапным порывом. И вдруг ей показалось, что она слышит голос — не человеческий, а какой-то глубинный, словно гул далёкого водопада, смешанный с шелестом листвы. Она протянула руку, и лепестки, словно повинуясь её воле, изменили направление и закружились вокруг её ладони. Тогда она засмеялась от восторга, не понимая, что это было первое проявление силы, которая определит всю её дальнейшую жизнь. Родители тогда посмотрели на неё странно, а отец нахмурился и что-то тихо сказал матери. Лилия не расслышала слов, но интонацию запомнила навсегда — это была смесь удивления, недоверия и страха.
— Опять ты босиком, — раздался позади неё скрипучий, как несмазанная телега, голос госпожи Танаки, деревенской старостихи. — Так и простуду подхватить недолго. А нам, знаешь ли, больные не нужны. Нам работники нужны.
Лилия не обернулась. Она уже привыкла к этому тону — смеси напускной заботы и глубокого, почти осязаемого недовольства. Госпожа Танака стояла за её спиной, уперев руки в широкие бока, и наверняка качала головой, глядя на неё, как на неразумного ребёнка. Хотя каким уж ребёнком была Лилия? Двадцать вёсен миновало с тех пор, как она появилась на свет в этой деревне, зажатой между горой и бескрайними полями, и все эти двадцать лет она чувствовала себя здесь чужой. Не просто чужой — опасной. Опасной, как неразорвавшийся снаряд, как тлеющий уголь, который в любой момент может вспыхнуть и спалить всё вокруг.
