Сцена 1: Шок с налётом абсурда, или «Даже апокалипсис у нас какой-то кривой»
Первый осознанный звук был не птичье щебетание, не журчание ручья и уж точно не героические фанфары. Это был пронзительный, надрывный скрип – звук, знакомый каждому, кто хоть раз имел несчастье открывать ржавую калитку на заброшенной даче. Скрип, в котором угадывалось сразу и страдание, и какое-то старческое брюзжание.
Дима приоткрыл один глаз, надеясь, что это всего лишь кошка решила поточить когти о его новый офисный стул. Над ним, в серо-багровых сумерках, медленно раскачивалась на одной ржавой цепи деревянная вывеска. Она скрипела с таким видом, будто каждый её визг был отдельной жалобой в профсоюз неживой природы. На вывеске угадывались стершиеся буквы и рисунок, напоминавший то ли дверь в никуда, толи разбитое зеркало, а то и просто художественную интерпретацию круга на полях, сделанную пьяным троллем.
Второй глаз открылся сам по себе, повинуясь древнему животному инстинкту «где я и почему у меня так болит всё, включая волосы». Дима лежал на спине. Под ним было что-то твёрдое, холодное и щедро усеянное мелкими камушками, которые уже успели вдавиться ему в спину с подозрительным профессиональным усердием – будто кто-то специально подбирал их по форме позвонков. Пахло сыростью, прелой листвой и… чем-то ещё. Чем-то электрическим и горьким, будто сосед по подъезду снова пытался жарить сосиски на обогревателе и вот-вот устроит короткое замыкание вселенского масштаба.
«Так, – медленно поплыла первая мысль в голове, напоминавшей после вчерашнего корпоратива ватный макет Вселенной, который кто-то ещё и пнул ногой. – Варианты. Вариант первый: я всё ещё пьян. В пользу этой теории говорит всё. Вариант второй: меня наконец-то уволили в процессе «оптимизации человеческих ресурсов» и, соблюдая кадровый протокол, вывезли и аккуратно выбросили на свалку истории, предварительно отчитавшись в 1С. Вариант третий…»
Он осторожно приподнял голову. Камни вежливо, но настойчиво впились ему в затылок, словно напоминая: «Лежи, не рыпайся. Ты тут новый».
Он лежал не в своей кровати, не в чужой постели и даже не в камере предварительного заключения (хотя последнее, учитывая вчерашние тосты про «оптимизацию налоговой нагрузки», было бы хоть как-то логично). Он лежал в некоем каменном сооружении, отчаянно напоминавшем полуразрушенный деревенский сортир эпохи развитого совка. Стены из грубо отёсанных плит, часть крыши обвалилась, открывая странное небо цвета синяка, который только начинает расцветать во всей своей фиолетово-жёлтой красе. Вместо двери зиял проём, занавешенный буйными зарослями лопухов и какой-то колючей травы, выглядевшей так, будто она лично обижена на все мироздание. По стенам вились трещины, и в некоторых из них слабо пульсировал тусклый голубоватый свет – будто где-то глубоко в камне застряла и медленно дохла неоновая вывеска от какого-нибудь закрывшегося ещё в девяностых видеосалона.
