Запись 01. 06:12 утра.
Вода все еще стекает по мокрым волосам, тяжелыми каплями медленно сползая на ключицы. Сегодня еще не чувствуется привычного озноба, я сижу перед зеркалом в своей спальне, на самой вершине Нового Петербурга в апартаментах, которые милостиво снимает для меня Глеб Зарецкий.
Воздух здесь отфильтрован до неестественной чистоты — ни единого намека на тот сизый, ядовитый смог, которым прямо сейчас давится Нижний город. Нано-шторы бесшумно транслируют рассвет: лазурные волны лениво накатывают на белый песок, солнце красит облака в персиковый цвет, словно в раю. Позади меня мерцает перламутром массивное резное изголовье кровати из белого дерева — старомодная, тяжеловесная роскошь, которую я успела выхватить на торгах. На широком белом подоконнике раскинулось настоящее, живое дерево, в новейшем кашпо с авто поливом и климат контролем.
Но оно мне не принадлежит… как и любая безделушка в этой комнате. Включая меня.
«Без меня ты, барахталась бы в грязи, как и все остальные! Ну, разве я не хорош?!» — его самодовольный, голос эхом бьется в моей голове, каждое утро, стоит только открыть глаза.
Я поднимаю взгляд. Из гладкой поверхности зеркала на меня смотрит чужая, сломанная вещь. Левая половина лица покрыта розовой, истонченной болезнью кожей, уродливые шрамы стягивают щеку, переплетаясь в жуткую паутину. Когда же я стала такой? Жива ли я еще? Я заглядываю в собственные голубые глаза и оттягиваю кожу на щеках…
Это лицо… Боже, как же оно уродливо. Я такая слабая. Кажется, если я сделаю еще один вдох, то вот-вот распадусь на атомы прямо здесь, перед этим проклятым зеркалом, исчезну, не оставив после себя даже цифрового следа. Я ненавижу себя. Ненавижу свой страх и свою покорность.
Я смотрю на каплю воды, скользящую по шраму на подбородке. Пальцы привычно ложатся на шею, нащупывая крошечный уплотненный узел под кожей, одно нажатие, тихий статический щелчок на границе слуха. Мерзкая розовая плоть мгновенно скрывается под идеальным, бархатистым слоем проекции. Линии скул заостряются, приобретая аристократическую утонченность, небесно-голубая радужка заливается глубоким, фирменным изумрудом, губы сами собой складываются в безупречную, холодную полуулыбку.
— Сегодня ты отыграешь еще один день.
К девяти, у входа в башню меня уже ждет транспорт, но я специально опаздываю, что бы их побесить. Новейшая черная машина, угловатая и хищная, поглощающая свет своими матовыми бронированными боками. И, конечно же, моя бессменная свита — два амбала из личной гвардии Зарецкого. На их лицах светятся маски скалящихся шутов, при каждом их движении виртуальные колокольчики на дурацких колпаках издают тихий, леденящий душу звон, я молча скользнула на заднее сиденье, даже не удостоив их взглядом.
