Пётр Большаков
«КУКЛЫ. ПОСЛЕДНИЙ ТЕАТР»
---
Пролог. Тишина
Он проснулся от того, что перестал слышать себя.
Раньше каждый скрип его полозьев возвращался к нему от стен, от пола, от железных ножек кресел. Звук огибал пространство, как вода огибает камень, и через секунду — или через две, он никогда не умел считать время — возвращался обратно, чуть приглушённый, но узнаваемый. Это был его голос. Это было доказательство того, что он ещё есть.
Теперь звук уходил в пустоту и не возвращался.
Скрипун лежал в оркестровой яме. Его полозья были прижаты к полу. Он не мог поднять головы, потому что у него не было шеи. Единственное, что двигалось, — глаза. Две чёрные пуговицы на деревянной морде, прикрученные проволокой. Он повёл ими вверх — туда, где в щелях между досками сцены пробивался серый свет.
Он не знал, день сейчас или ночь. Не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз слышал скрип чужих шарниров. Но он знал, что тишина изменилась.
Не стала громче — это было бы слишком просто. Не стала плотнее, как вата, которой затыкают уши. Она стала другой. В ней исчезла глубина. Раньше тишина была как пустой зал — объёмная, с высокими потолками, с эхом, прячущимся за кулисами. Теперь она стала плоской. Как лист бумаги, приложенный к лицу. Звук упирался в неё и гас, не оставляя следа.
Скрипун попытался проверить. Он сделал то, что умел лучше всего, — качнулся. Тяжёлое деревянное тело на полозьях издало привычный, тысячекратно повторённый звук: скр-и-и-п. Звук вырвался из него, как выдыхают воздух после долгого молчания, и ушёл вверх — сквозь щели в сцене, в зал, к потолку, где когда-то висела хрустальная люстра.
Он ждал ответа.
Прошла секунда. Или минута. Он не умел считать.
Ответа не было. Звук не вернулся. Он растворился, как сахар в холодной воде, — бесследно.
Скрипун почувствовал, как его деревянные внутренности сжались. Это не было страхом — у него не было нервов, чтобы бояться. Это было что-то более простое и более страшное: осознание того, что его голос больше не нужен. Что некому его слышать. Что даже эхо, его верный собеседник, с которым он перешёптывался в темноте долгие годы, исчезло.
Он закрыл глаза-пуговицы — просто перестал смотреть, потому, что смотреть было не на что.
И тогда он услышал кашель.
Короткий. Сухой. Надтреснутый, как старая кожа. Раздался сверху — с балкона, где когда-то сидели те, кто дышал.
Скрипун открыл глаза. В щелях сцены по-прежнему сочился серый свет. Пыль висела неподвижно.
Он не мог поверить своим ушам, потому что ушей у него не было — только два отверстия в деревянной голове, в которые когда-то были вставлены бутафорские рожки. Но он слышал. Не механически, не как регистратор звука — он понял значение этого кашля. Это был голос живого горла. Горла, в котором есть влага, слизь, воздух, выталкиваемый из лёгких.
