Коля проснулся в 3:17.
Он знал время, не глядя на часы. В последние недели он просыпался так каждую ночь, в одну и ту же минуту, будто внутри кто-то поставил будильник и забыл выключить. Сначала это пугало. Потом он привык и стал ждать этого пробуждения, как ждут поезда на пустой платформе: всё равно придёт, можно не смотреть на расписание.
Сон не отпускал. Он цеплялся за Колю липкими краями, и первые секунды Коля не понимал, где он: в своей комнате на первом этаже старого общежития или ещё там, на мосту. За окном хлестал дождь, мелкий и злой, какой бывает только поздней осенью. По стеклу ползли косые струи, и свет далёкого фонаря дробился в них на сотни дрожащих игл. Сердце колотилось так, что отдавало в уши.
Он сел. Простыня была влажной от пота. В комнате стоял тот особый ночной холод, который пробирается под одеяло к утру, когда отопление в Ксенвихе окончательно сдаётся. Коля посмотрел в зеркало напротив кровати. Оттуда на него глянул худой мальчишка с тёмно-русыми вихрами и серыми глазами, под которыми залегли тени. Обычный он. Только на секунду Коле показалось, что отражение моргнуло чуть раньше, чем он сам.
Он потёр лицо ладонями, сильно, до красных пятен под веками.
Мост. Он помнил его до мелочей, ярче, чем помнил вчерашний день. Огромный, из света, на который больно смотреть. Он уходил в небо и терялся где-то за облаками, а по бокам, сколько хватало взгляда, тянулись окна: тысячи окон, и в каждом был другой мир. В одном шёл снег. В другом горело два солнца. В третьем кто-то, похожий на самого Колю, сидел за столом и поднимал голову, будто чувствуя чужой взгляд. И голос. Женский, тонкий, как проведённый по краю стекла: «Ты можешь пройти. Но тело останется здесь».
А ещё была формула.
Она горела у Коли под веками, будто её туда выжгли калёным железом. Он никогда её не видел наяву, ни в одном учебнике, ни на одной доске, но знал наизусть, так знают то, что всегда было твоим. Она объясняла всё, спокойно и без остатка, как хорошая теорема: как вынуть сознание из тела, как протянуть его наружу, как пройти сквозь стену мира и не разбиться.
Коля нащупал на тумбочке блокнот. Чёрный, кожаный, потёртый по углам до светлой кожи. Отцовский, почти единственное, что от отца осталось. Коля раскрыл его на чистой странице, нашёл в темноте карандаш и начал писать, быстро, кривыми прыгающими буквами, боясь, что формула утечёт, как вода сквозь пальцы, если он промедлит хоть секунду.
