Хронометр. Высотомер. Стрелка манометра. Три прибора, которым Кристиан вверял свою жизнь. Остальное — пустой шум.
Две войны отучили его от лишних слов. Первая, детская, научила замирать от страха под бомбёжками. Вторая, в небе Арденн, заставила ценить тишину. Обыватели считали его ледяное спокойствие равнодушием. Но Кристиан знал: когда металл трещит от перегрузок, побеждает тот, чей разум работает четко, словно безупречный часовой механизм.
Канун Рождества 1950 года. За стеклом — сплошное крошево льда. Из радиоприемника сквозь глухой треск пробивался сорванный голос диспетчера из Тромсё, требовавшего оставаться на земле. Кристиан щелкнул тумблером, обрывая крик на полуслове. Воздух в кабине пах бензином и замерзшей кожей.
На носу пятиместного самолёта глухо рявкнул мотор. Этот маневренный аппарат, побитый зенитками еще в сорок четвертом, Кристиан ласково звал «Горным соколом». Он был его верной и неубиваемой рабочей лошадкой. Самолёт рванулся вперед всем своим гофрированным дюралевым корпусом. Капризный, без обогрева, с вечно замерзающим карбюратором — но пилот верил в его упрямую, собачью живучесть.
В посёлке рудокопов ждали помощи — там заболели дети. В отсеке за спиной глухо звякнул тяжёлый деревянный короб, готовый к сбросу. Спасительный сухой пенициллин был упакован в кокон из ваты и опилок, иначе ампулы разбились бы вдребезги. К стальному замку ящика Кристиан намертво примотал длинный лоскут ярко-красной фланели.
Там, внизу, не было посадочной полосы. Садиться рядом с ущельем во время бурана — верная гибель. Придется бросать груз с бреющего полета. Без этого кричащего алого хвоста короб за секунду накроет белая слепота шторма. Вспышка красного на простыне Заполярья — единственный шанс для тех, кто ждет на земле.
Кристиан до упора выжал рычаг газа. Лыжи с сухим треском оторвались от наста. Самолет взмыл вверх, направляясь прямо к заснеженным вершинам, где горы смыкались со свинцовым небосводом, точно челюсти капкана.
«Горный сокол» тяжело перевалил через серую стену облаков. В те годы полярная почта держалась лишь на честном слове и упрямстве пилотов. Ветровое стекло мгновенно затянуло ледяной коркой. Приборная панель слабо светилась в полумраке; стрелка высотомера неумолимо ползла вниз, предупреждая: острые пики скал уже где-то совсем близко.
Кристиан сильнее сжал штурвал. Меховые перчатки огрубели от холода, пальцы едва чувствовали металл. От сильной болтанки натянулся узкий ремень перекинутой через плечо сумки, и угловатая латунная пряжка вдавилась в толстую лётную куртку. Плотные штаны сковывали движения, а в тяжёлых унтах было трудно улавливать деликатный ход педалей.