В парке города Дюссельдорфа было сыро, но бодро. Сырость исходила от Рейна, который протекал где-то неподалёку и вёл себя как приличная река — тёк себе и тёк. А бодрость исходила от группы пожилых людей с палками.
— Грета, ты сегодня метров на десять быстрее обычного! — проскрипела фрау Мюллер, пытаясь догнать удаляющуюся фигуру в синем ветровике.
— Дышать надо глубже, Берта! — откликнулась Грета Шнайдер, шестьдесяти пяти лет от роду, бывшая учительница младших классов, вдова, мать троих и бабушка шестерых внуков. — Лёгкие как шарики! Чем больше надуваешь, тем выше летишь!
— Я не хочу лететь, я хочу идти, — проворчала фрау Мюллер, но темп прибавила.
Грета обожала скандинавскую ходьбу. Ещё бы: ты идёшь, машешь палками, все думают, что ты занимаешься спортом, а на самом деле ты просто идешь, опираясь на палки, чтобы колени не болели. Гениальная система обмана собственного организма.
Она наслаждалась утром. Впереди был целый день: до обеда доварить борщ, после обеда — забрать внука из школы, а вечером — самое святое. Вязание.
В её сумке, аккуратно пристроенной поверх термоса с ромашковым чаем, лежал недовязанный носок. Третий в этом месяце. Внуки уже смеялись, что у них носков больше, чем обуви. Но Грета знала: вязание — это не просто нитки. Это медитация. Это порядок. Это когда мир вокруг сходит с ума, а у тебя есть петли. Лицевые, изнаночные, накидные. Мир предсказуем, когда держишь спицы.
— Грета, смотри! — крикнула фрау Мюллер и ткнула палкой в небо.
Грета подняла голову и замерла.
В небе прямо над парком висело что-то странное. Похожее на дыру. Или на зеркало. Или на то, как выглядит воздух, когда ему очень плохо.
— Опять эти молодые с квантовой физикой балуются, — авторитетно заявила Грета. — Вон, в прошлом году тоже такое над Техническим университетом висело. Потом сказали, что это конденсационный след от новой лаборатории.
— А пахнет? — спросила Берта, принюхиваясь. — Конденсат чем пахнет?
— Ничем, наверное. А это... это пахнет озоном и ещё чем-то... как у меня на кухне, когда пирог подгорает, а потом открываешь окна, и врывается этот запах.
Дыра в небе тем временем начала разрастаться. И из неё посыпалось.
Сначала посыпались искры. Синие, зелёные, фиолетовые. Красиво так, как на День города. Потом посыпались звуки. Крики, звон металла, чья-то ругань на незнакомом языке, но с очень знакомыми интонациями — так ругался её покойный муж, когда ронял молоток себе на ногу.
— Берта, отойди-ка за дерево, — сказала Грета спокойно, как на уроке природоведения, когда показывала детям, как вести себя при грозе. — Что-то мне это не нравится.
