Мина висела в шести метрах над крышей синего фургона и поворачивалась на тросе: пол-оборота влево, пол-оборота обратно. Течение шло с севера, со стороны бывшего шоссе, и все мины поворачивались одинаково, разом, как головы в зале. Джеймс насчитал восемь, пока вёл луч прожектора слева направо. Ржавые шары, рожки, каждый на своём минрепе. Мины были старые. Поставили их недавно: скобы на минрепах блестели свежим металлом, а якоря ещё не успели уйти в ил, лежали сверху, квадратные, тяжёлые, с цифрами, выведенными белой краской.
Кто-то закрывал выход из гавани. Джеймс догадывался кто.
Он сбросил ход до нуля и повис.
В сфере стало тихо. Двигатель стоял, насос балласта молчал, вентилятор скруббера гудел на самом низком режиме, и этот гул Джеймс давно не слышал, как не слышат собственного пульса. Перед лицом был иллюминатор, толстый, исцарапанный, с жёлтым пятном в нижнем углу, которое не отмывалось ничем. За иллюминатором начинался синий цвет. Ближе к поверхности он светлел до молочного, и в нём косо стояли лучи, широкие, медленные, они смещались вслед за волной наверху и ложились на дно бледными полосами, которые ползли по крышам, по капотам, по илу и снова уходили вверх. Глубже синий густел, переходил в серое, а серое переходило в дно.
На дне лежал пригород.
Улица уходила вперёд и вниз, под пологим уклоном, и вдоль неё стояли дома, одноэтажные, с двускатными крышами и верандами. Заборы повалило почти везде, кроме одного, кирпичного, который держался непонятно на чём. У домов стояли машины. Многие так и остались у бордюров, все носами в одну сторону, словно хозяева вышли на минуту за хлебом. Стёкла у большинства уцелели, только изнутри их затянуло бурой плёнкой, и заглянуть в салон было нельзя. На ближайшей крыше торчала спутниковая тарелка, обросшая серыми губками, мягкими даже на вид. Через два дома начиналась детская площадка: горка, качели на одной цепи, песочница. Песка в песочнице видно не было, его сровняло илом, и деревянный бортик торчал из дна пустой квадратной рамкой.
Джеймс разглядывал всё это ровно столько, сколько требовалось, чтобы запомнить, где что стоит. Синий фургон под первой миной, кирпичный забор справа, горка левее, столб с оборванными проводами, которые висели в воде и шевелились, как длинные волосы. Если придётся уходить быстро, лучше знать заранее, обо что ударишься.
Потом снял с крючка микрофон.
— «Ковчег», здесь Бочка. Вижу заграждение. Восемь штук, может, больше. Стойте на месте.
Ответ пришёл не сразу. Гидроакустика превращала любой голос в голос из консервной банки, и слова доходили с опозданием, растянутые, словно вода жевала их по дороге.
