ДЫМ
На рассвете восьмого дня иней схватил даже внутреннюю стенку палатки. Дэн лежал в спальнике и слушал горелку: ровное шипение, чуть хрипловатое на морозе. Вода в котелке ещё не грелась, а он уже знал весь день наперечёт — свернуть лагерь, спуститься по осыпи к верховьям Медвежьего ручья, к вечеру выйти на гряду, а завтра к полудню добраться до лесной стоянки, где под тентом дожидался его «форд». Старый пикап семьдесят девятого года он перебрал собственными руками, до последнего болта, и доверял ему больше, чем любому живому существу: канистры полные, лебёдка исправна, под сиденьем — карта лесных дорог, расчерченная его почерком.
Дэн выбрался наружу, и холод тут же забрался за шиворот. Хребет стоял в прозрачном синем воздухе, осенний, сухой, без единого облачка. Хороший день для перехода. Дэн разобрал палатку, уложил рюкзак по отработанной схеме — тяжёлое к спине, котелок сверху, каремат под клапан — и проверил нагрудный карман. На месте: сканер, рация, запасные батареи. И фотография, задвинутая в пластиковый кармашек бумажника: отделение, девять человек, Фаллуджа, ноябрь ноль четвёртого. Все по колено в песке, все смеются. Он не разглядывал её в горах. Он вообще старался её не разглядывать, но в поход брал всегда.
Телефон он включил один раз за неделю, в первый вечер, сверить время. Сети здесь не ловило, и это входило в план. В горах у него затихала голова — впервые за год, каждый год. Психотерапевт из ветеранского департамента величал это «избеганием»; Дэн величал это отпуском и на приём больше не ходил. Одному ему не было скучно никогда. Скука, по его давнему убеждению, претензия к собственной бедности, а бедным он себя не считал.
К гряде поднялся в пятом часу. Ноги знали эту тропу до последнего камня: девятый сентябрьский поход подряд, тот же маршрут, та же золотая стена осин справа, то же озеро внизу, чёрное от глубины. Дэн вышел на седловину, и первое, что он увидел, был дым.
Дым стоял над равниной там, где полагалось стоять Денверу.
Масштаб доходил не сразу. С высоты город читался весь, до самого горизонта: сетка пригородов, лента реки, а над деловым центром — стеклянные иглы небоскрёбов. Дым поднимался не из одной точки. Столбы тянулись по всему городу, десятками, и наверху ветер сносил их в общую стену, серо-жёлтую, рваную. Две башни горели сами по себе — пламя вылизывало этажи, и стекло в них оседало тяжёлыми чёрными каплями.
Дэн стащил рюкзак, достал бинокль. Руки действовали сами, а сознание отказывалось собрать картинку целиком. В окулярах город оставался тем же и не был тем же: кварталы, улицы, эстакады — и ни одного движения. Автострада, которая в этот час всегда стояла в пробке на выезде, лежала пустая, как взлётная полоса закрытого аэродрома. У больничного комплекса на дальнем краю, белого, с посадочной площадкой на крыше, площадка пустовала — а санитарные вертолёты в Денвере садились по нескольку раз на дню, он видел это всякий раз, когда бывал внизу.