Планета Талверр не была построена людьми — она была на них поставлена, как крышка на котёл. Небо над главным городом, который так и называли — Городом, — имело цвет старого цинка: ни рассветной позолоты, ни синевы, только равномерная, надоевшая до судорог серость, сквозь которую пыльные бури просвечивали рыжим. Под этим небом стояли домны рудоплавильного треста «Талверр-4», и день и ночь вгрызались в красную породу; от их дыма даже дождь пах железом.
Драйн Вейл просыпался до того, как завод менял смену, — в четыре часа по корабельному времени, потому что корабельное время было бесплатным, а местное стоило труда следить. Он жил на четвёртом этаже панельного блока в квартале Тридцать-Б, в комнате, где помещалась койка, стол и ящик с инструментами, и со всей этой комнатой у него были простые, выработанные годы отношения: он знал, на каком месте пружина койки отдаёт в поясницу, знал, где сквозит окно, и знал, что стол можно отмыть от рудной пыли, но к утру она осядет снова — таков был климат, такова была планета.
Родители у него умерли не разом, а по очереди, как отбирают людей на войне. Отец сгинул в глубинной выработке, когда Драйну было девять, — его не даже не привезли, прислали пакет с личными вещами и бумагу, в которой слово «компенсация» было написано самым крупным шрифтом. Мать протянула ещё семь лет на котельных: сначала голосом, потом кашлем, потом ничем. Нику, младшую сестру, Драйн вырастил сам — как умел: кормил, записывал в общую школу, ругал за то, что она читает по ночам при свете фонаря-светлячка, и втайне гордился тем, что она читает вообще.
Свою работу он делал быстро и без мыслей — в этом и состояла вся его хитрость против усталости. Двенадцать часов в смене напылителя, в защитном скафандре с заваренным внутрь лицом, на консервации старых буровых платформ. Работа пахла озоном, гарью и собственным потом; руки в перчатках двигались сами, а голова была свободна, и в этой свободе Драйн — единственное место во всём Талверре — гонял.
Он гонял мысленно. Это был не сон и не мечта — это была дисциплина, как у музыканта, который в трамвае шевелит пальцами. Он держал в голове карту Мусорного кольца — всего его четыреста километров щебня, льда и ржавых корпусов, — держал каждую бочку, каждый скользкий по траектории обломок, каждый коридор между гравитационными карманами. И пока напылитель ровно шипел в его руках, Драйн проходил этот коридор в уме, на пределе, вплотную к развилке, экономя одну десятую, две десятых секунды на повороте, — и где-то там, за облаком пыли и за толщей скафандра, это было почти как лететь.
