Игорь Семёнович Гладков двадцать шесть лет проработал на атомных станциях и ни разу не слышал, чтобы тревога звучала так тихо.
Обычно она воет. Сирены, красные лампы, мат в селекторе, топот в коридорах. Он помнил учения, помнил реальные срывы на Нововоронежской, ещё в молодости, когда он стоял за плечом у старого начальника смены и видел, как у того на висках проступает пот. Тревога должна пугать. Ради этого её и придумали.
Но в ту ночь, в двадцать минут четвёртого, она не выла. Она просто зажгла на мнемосхеме один-единственный жёлтый огонёк, мягкий, как у ночника в детской, и коротко, почти вежливо звякнула, будто кто-то задел ложечкой стакан.
Гладков отложил кроссворд. Это была его привычка, смешная, как он сам признавал: на ночной смене, когда всё спокойно, разгадывать кроссворды в районной газете. Коллеги подшучивали. Говорили: «Семёныч, ты на реакторе или в библиотеке?» А он отвечал, что реактор любит, когда на него смотрят расслабленно. Нервные взгляды портят ему настроение.
— Что там, Витя? — спросил он, не поднимая головы.
Операторы сидели полукругом перед пультом, спиной к нему: Витя Рогов, Алёна Пискунова, молодой Тимур, которому в прошлом месяце исполнилось двадцать три. Они были одной командой уже пять лет, и в голосе Вити, когда он повернулся, Гладков услышал то, чего не слышал никогда.
Растерянность.
— Игорь Семёнович, у нас на втором контуре нестабильность по давлению. Но не критическая. Дрожит в пределах двух процентов. Я проверил датчики, они исправны.
— Покажи.
Он встал, подошёл, наклонился над плечом оператора. На экране ровная зелёная линия действительно чуть подрагивала, как нить паутины на ветру. Он посмотрел на неё секунд десять. Потом, не оборачиваясь, сказал:
— Продувка по третьему регламенту. Алёна, подготовь байпас.
— Уже, — отозвалась она.
— Тимур, звони на главный щит.
— Не отвечают, — через минуту сказал Тимур. Голос у него сорвался на высокой ноте.
— Что значит не отвечают?
— Гудки идут, трубку не берут.
Гладков посмотрел на часы. Три двадцать шесть. Ночью на главном щите всегда сидел кто-то из старших, и спал он чутко, как служебная собака. Если телефон звонил, трубку снимали на втором гудке. Всегда.
Он почувствовал, как внутри, где-то под грудиной, шевельнулся холодный комок. Тот самый, о котором говорил его первый учитель: «Когда не знаешь, что случилось, значит, случилось самое плохое».
— Витя, — сказал он спокойно. — Подними журнал допусков. Кто сегодня в смене по периметру?
— Сейчас.
Витя защёлкал по клавишам. Через несколько секунд на экране выросла таблица. Гладков пробежал её глазами и нахмурился.