Гаррет Холл не спал.
Он лежал в резиденции «Феникс-Конкорд» — лучший гоночный синдром эпохи, сорок этажей над столицей Арги, с панорамным окном, за которым кольца планеты светились садами, — и не спал двадцать вторые сутки подряд. Не от тревоги. От работы: он был пилотом, который готовился к девятому в жизни Гран-При, и его подготовка начиналась за сорок дней до старта и кончалась за сорок секунд после финиша. Это была не дисциплина — это была религия, в которой он был и жрецом, и алтарём, и богослужением, и он не пропускал ни одной службы.
В три часа по корабельному времени он встал, оделся, вышел на балкон и долго смотрел на кольца.
Ему было сорок один год. Он был действующим чемпионом Галактики, победителем двух предыдущих Гран-При, владельцем девятнадцати рекордов, из которых четыре не были побиты до сих пор. Он был богат, красив, здоров, тренирован, любим прессой, толпой, историей и своим лицом, которое было на всех обложках, где стояло слово «гонки». У него было всё, что может иметь человек, стоящий наверху.
И была одна вещь, которой он не имел никогда, — и в эту ночь он смотрел на кольца и думал о ней: у него не было соперника.
Не было той структуры противника, без которой не существует ни одна религия: без дьявола. Девять лет он летал по Гран-При и не встречал ни одного пилота, который мог бы быть ему равным не по рейтингу, а по сути: все они были лучше или хуже, но никто не был им — не по цифрам, а по существу. Это не делало его счастливым. Это делало его одиноким — не в смысле сиротства, а в смысле вершинной боли: он стоял на вершине, и вершина была безлюдной, и он смотрел с неё вниз на всех, кто летел ниже, и не видел никого, кто мог бы подняться.
А потом он увидел.
Он увидел Драйна Вейла впервые на отборочном заезде Талверра — не вживую, а на записи, которую ему прислал его штурман: «Посмотри на мусорника. Он идёт по кривой». Холл смотрел запись один раз. Потом второй. Потом поставил на повтор, убрал звук, увеличил масштаб — и смотрел кривую: то, как корабль из бедного, драного, собранного из мусора корпуса шёл по кривой, которую не держал ни один корабль эпохи, — и как на выходе эта кривая выпрямлялась.
