Я проснулась раньше, чем это треклятое солнце полезло резать мне глаза тысячей ножей.
Я была одна — так проще. Так легче помнить, какая у меня миссия. Ради чего я терплю рядом всех этих жалких, подобострастных извращенцев с их лживыми улыбками. Ради чего вообще приходится жить и просыпаться,
Воздух в спальне был неподвижным, застоявшимся, будто его выдохнули неделю назад и с тех пор не меняли. Он пах воском, сушёными травами в саше и… пылью. Пылью веков, осевшей на позолоте. Пылью чужих жизней, растёртых в прах этой Империей.
Я лежала, уставившись в темноту балдахина, и слушала тишину. Она была не мирной. Она была выжидающей.
Эта тишина знала. Знала, что я здесь, знала, что я задумала, и молчаливо одобряла. Или просто ждала своего часа, чтобы поглотить и меня тоже.
В этой тишине иногда проскальзывали шёпоты. Не слова, а обрывки ощущений, тени звуков. Может, это шелестели крысы за стенами. А может, это ползали по краям реальности те твари, что ждут, когда Разлом распахнётся шире.
Я не боялась их. Я их пригласила.
Я никогда толком не спала в одних покоях с Кассианом. Не выношу даже его сопения. Он похрапывает — тихо, почти мило. Но нет, Императрица Беатрис может спать только в своих покоях. Одна.
Пусть с Кассианом и вполне можно поразвлечься — он не так уж плох в постели, этот убийца. В его объятиях я чувствовала не близость, а власть. Власть над тем, кто уничтожил мою жизнь.
Каждая его ласка была маленькой победой, каждое его удовлетворённое рычание — доказательством его глупости. Он думал, что владеет мной. А я владела моментом его слабости.
С головой завернувшись в одеяло, чтобы хоть во сне быть защищённой от всего этого нарочито-пафосного великолепия.
Великолепие. Они так его называют. Я называю его позолоченным гнильём.
Для всех, абсолютно для всех, я — эталон. Идеал. Влиятельная фигура и верная супруга Его Величества Кассиана Конрада. И только здесь, в четырёх стенах, пока даже фрейлины спят, размазывая слюни по подушкам, я могу хоть немного побыть сама собой.
Если эта странная, жалкая «сама собой» ещё где-то осталась.
Осталась ли? Иногда, в полусне, мне кажется, что я чувствую её — ту девчонку с распущенными волосами, которая верила в сказки и в честность отцовской улыбки. Она сидит где-то в самом дальнем уголке сознания, прижав колени к груди, и плачет. Тихо, чтобы никто не услышал.
Я ненавижу её слабость. Её веру. Её надежду. Я выцарапала её из себя ногтями, если бы знала, как добраться до той глубины, где она затаилась.
Но иногда, в особенно чёрные ночи, я прислушиваюсь к этому тихому всхлипу. Потому что это единственный звук, который по-прежнему честен. И потому что, уничтожая этот мир, я уничтожу и её. И это будет последним, самым сладким актом милосердия.
