Тишина в медблоке была густой, почти физической, как вата после рева «Сердцевины». Арсений сидел на краю койки, вцепившись в связь, и мир вокруг сузился до хриплого голоса в динамике и ледяного осколка, вонзившегося ему под ребра.
Лиза.
Он не слышал этого голоса больше года. С того самого дня, когда мир перевернулся, а стены мастерской на Старой Басманной вдруг начали дышать болью. Они работали бок о бок над «Спасом Нерукотворным» – сложной, многослойной работой. Лиза была химиком-технологом, отвечала за составы для расчистки. У неё были спокойные руки и тихая улыбка, которая исчезла за пару недель до происшествия. Она стала нервной, вздрагивала от звонков, а потом просто перестала выходить на связь. А потом случился тот день в метро – первый приступ, первая встреча с миром за гранью реальности. А когда он, уже с трясущимися руками и новыми, ужасающими видениями, вернулся в мастерскую, иконы там уже не было. И Лизы тоже. Следов взлома не было. Как будто образ растворился в воздухе, а с ним и часть его прошлой, нормальной жизни.
И вот теперь этот голос. Искажённый страхом, но узнаваемый до каждой интонации.
«Они нашли меня… Они говорят, что ты „активировался“… Она не исчезла. Её спрятали… Если хочешь узнать правду… приди. Один.»
Двери в его голове, которые он едва закрыл после Бутова, с грохотом распахнулись снова. Только теперь за ними была не древняя, спящая боль земли, а холодный, расчётливый человеческий заговор.
Он встал. Тело отозвалось глубокой, костной усталостью – эхо разговора с «Сердцевиной» и энергетического шторма. Рука пульсировала тупым, ноющим теплом – золотистые узлы под кожей теперь светились ровно, как угли в печи после бури. Он сорвал капельницу, игла вышла с лёгкой болью и каплей крови. Бинт он прижал пальцем, автоматически, не думая.
Мысли скакали, цепляясь за детали. «Другие». Не Контра, не Ковров с его «Волхвом». Значит, на поле было как минимум три силы: Хранители, Контра (и её осколки вроде Коврова) и… кто эти третьи? Они знали про башню «Волхв». Знают про Бутово. Следят. Ждали, когда он «активируется». Слово-то какое, лабораторное. Как про прибор.
И главная приманка – правда. Правда о том дне в метро. Он до сих пор видел его обрывками в кошмарах: духоту вагона, внезапный холод, а потом волну чужой агонии, хлынувшей из стен туннеля, и первый страшный, ничем не сдерживаемый контакт с болью места. Что это было? Случайность? Или спровоцированное событие? Лиза намекала, что это связано с иконой.
В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Анна. Она сменила рваную полевую форму на серые казённые штаны и свитер, но тень напряжения всё ещё лежала на её лице. Глаза были немного припухшими, но взгляд – острым.
