В комнате пахло керосином, старой бумагой и холодом — тем особым, глубинным холодом, который за ночь пропитывает бетонные стены даже сквозь обогрев. Алексей Живаго лежал на спине, поверх шерстяного одеяла, и смотрел в потолок. Трещины в штукатурке, подсвеченные тусклым светом, пробивавшимся сквозь щель в ставне, складывались в карту неизвестной реки. Эту карту он знал наизусть уже третий год, с того самого дня, как получил эту комнату в жилом модуле «Север» — пять метров на четыре, окно на юго-восток, батарея, которая грела только в первой трети.
За окном выла метель. Не тот белый, пушистый снег из старых фильмов, которые иногда показывали в клубе Коалиции, — ледяная крупа, мелкая и твёрдая, как дробь, била в стёкла с пулемётным ритмом. Каждый удар отзывался в черепе глухой вибрацией. Где-то глубоко под зданием гудели дренажные насосы. Их инфразвуковой гул пробирался сквозь пол, заставлял позвоночник вибрировать в такт, давил на внутреннее ухо, вызывал тоскливую, ничем не объяснимую тревогу.
Алексей знал, что не заснёт. Сон ушёл три часа назад, когда ему приснился взрыв. Тот самый взрыв, после которого остаётся только тишина — странная, плотная тишина, в которой слышно, как падает пепел. И запах: не палёного мяса, нет, — расплавленного припоя. Странно, что мозг запомнил не крики людей, а этот технический, стерильный запах олова и канифоли.
Он резко сел, свесив ноги с кровати. Потёр лицо ладонями — щетина за два дня отросла на три миллиметра, кололась, раздражала. Левой рукой дёрнул резинку на запястье, туго, до онемения пальцев. Под резинкой прятался сизый овал дерматографической сводилки, а под ним — номер военнопленного, который выжгли лазером в южном анклаве, когда он попал в плен к бандам. Три года ада, три года ежедневного унижения, три года наблюдения за тем, как люди превращаются в зверей.
На тумбочке, среди пустых патронов для самокруток и ржавого ключа-шестигранника, лежал коробок с подорожником. Сухие листья, перетёртые в крошку, завёрнутые в тонкую папиросную бумагу — табак давно стал роскошью, доступной только контрабандистам с Ржавого угла. Алексей вытащил одну самокрутку, зажал в губах. Кремниевая зажигалка чихнула трижды, прежде чем дала жёлтый дрожащий огонёк. Выдохнул дым в потолок — густое серое облако растеклось по комнате, смешиваясь с запахом керосина.
Горькая трава обожгла горло, наполнила лёгкие терпким запахом сушёного разнотравья. Это единственное удовольствие, которое он себе позволял. Ни алкоголя, ни азартных игр, ни дешёвых развлечений, которые предлагали подпольные клубы в подвалах Технополиса. Только самокрутки и работа.
