Пролог: Тихий человек на улице Вязов
Посвящается Бонифацию, прожившему семнадцать лет и ни разу не поймавшему мышь, потому что был занят более важными делами – например, лежанием на свежих газетах
Улица Вязов начиналась от старой водонапорной башни и заканчивалась тупиком, упираясь в железнодорожную насыпь. В этом тупике, в самом его конце, где уже не росли вязы – одни только тощие тополя, пережившие все мыслимые и немыслимые ураганы, – стояло здание городской библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Здание было дореволюционной постройки, с толстыми стенами, высокими потолками и такими глубокими подоконниками, что на них можно было лежать, свернувшись калачиком, если ты, конечно, кот. Или библиотекарь, решивший вздремнуть в обеденный перерыв.
Библиотекаря звали Виктор Павлович. Было ему шестьдесят три года, из которых тридцать пять он проработал здесь, в библиотеке. Начинал ещё при Советском Союзе, когда книги выдавали по формулярам, а читатели писали требования на специальных бланках. Пережил девяностые, когда библиотеку топили два раза, а книги из подвала спасали всем миром – носили ведрами, сушили на верёвках во дворе, как бельё. Пережил нулевые с их компьютерами и интернетом, когда все вдруг решили, что бумажная книга умрёт. Не умерла. И он не умер. И библиотека не умерла – выстояла, как те тополя за окном, корявая, облупившаяся, но живая.
В то утро, с которого начинается эта история, Виктор Павлович проснулся в половине седьмого, как всегда. Посидел на кровати, привыкая к новому дню. За окном было серо – то ли поздняя осень, то ли ранняя зима, середина ноября, когда уже выпал снег, но ещё не замёрз, и всё вокруг было мокрым, хлюпающим, неопределённым. Он надел халат, вышел на кухню, поставил чайник. На столе, стояла фотография в деревянной рамке. Рыжий кот сидел на стопке книг и смотрел в объектив с тем выражением, какое бывает у котов, которым надоело позировать, но они терпят ради хозяина. Бонифаций. Боня. Семнадцать лет – по кошачьим меркам почти век. Он умер пять лет назад, тихо, во сне, как и положено праведнику. Виктор Павлович не заводил другого кота. Не потому, что не мог – просто казалось, что это будет предательством. Боня был не просто котом. Боня был частью жизни, частью квартиры, частью вечеров, когда Виктор Павлович читал вслух, а кот лежал у него на коленях и щурился на лампу.
– Доброе утро, – сказал Виктор Павлович фотографии по привычке.
Чайник закипел. Он заварил чай – обычный, чёрный, без сахара, потому что сахар врач запретил ещё пять лет назад, а Боне было всё равно, с сахаром или без. Сел за стол, отхлебнул. За окном прошла женщина с собакой – пудель в смешном комбинезоне. Потом проехала машина, разбрызгивая слякоть. Потом начался мелкий дождь со снегом. Обычное утро обычного человека в обычном городе, каких тысячи по этой стране.
