АКТ I. ПАДШИЙ
Глава 1. Вкус пепла и молока
Я не помню времени, когда не было Гула. Для других детей, говорят, это пытка — вибрация, от которой крошатся зубы и хочется вырвать себе глаза. Но для меня это была колыбельная. Мама Мэй называла это «Песней Оськи». Она говорила, что пока Ось гудит, мы в безопасности, потому что она дышит.
Я лежал на ее животе. Вернее, на том месте, где он когда-то был. Сейчас это был просто теплый бугор из плоти, сросшейся с главной трубой Клоаки. Ноги мамы давно превратились в часть канализации — фиолетовые кристаллы росли прямо из ее бедер, пульсируя в такт Гулу. — Тише, мой свет, — шептала она, и ее голос был похож на скрежет ржавого железа, но для меня он звучал нежнее любой музыки. — Тише. Если ты будешь громким, Оська услышит и заберет твой голос. Станешь пустым, как я.
Я не знал, что значит «пустым». Я думал, это комплимент. Мама была прозрачной в темноте, она светилась мягким фиолетовым светом, и я любил прижиматься щекой к ее груди, где сквозь кожу виднелось мерцание магического сердца. Мир вокруг был прекрасным. Потолок нашего закутка в «Слизи» был усеян «звездными мухами». Они не были настоящими насекомыми — это были сгустки чистой энергии, которые летали по своим делам, оставляя за собой следы, похожие на кометный хвост. Я пытался поймать их ладонью, но они меня боялись. Как только моя рука оказывалась рядом, «звездная муха» испуганно гасла и падала на пол тусклым угольком. — Не трогай их, Дей, — говорила мама. — Ты — Пустота. Ты пугаешь свет.
Я не хотел никого пугать. Я просто хотел, чтобы было красиво. Я думал, что Клоака — это и есть весь мир. Фиолетовый, теплый и гудящий.
Мама ушла «слушать трубы» — чинить какую-то протечку выше по уровню. Она велела мне сидеть тихо и жевать «сладкую траву». Я жевал. Мох был горьковато-сладким, от него по языку бегали мурашки, а в животе становилось тепло. Я смотрел, как «звездные мухи» танцуют над лужей застывшей маны. Вдруг из фиолетового тумана беззвучно вышли они.
Сосунки. Их было семеро. У них не было глаз — только два белых, мутных бельма, светящихся собственным светом. Их кожа переливалась перламутром. Они пили ману, и она их меняла. Вожак, Хруст, подошел ко мне. Он назывался так, потому что при каждом вдохе у него внутри что-то ломалось. — Ти-шшь... — прошелестел он.
Он протянул мне ладонь. На ней лежал кусок «Золотой Пыли». Настоящей, чистой. Она сияла так ярко, что мне пришлось прищуриться. В Клоаке это было сокровище. — Де-лись, — пискнул Хруст.
Я не был жадным. Я был наивным. Я верил, что если я поделюсь, мы станем друзьями. Я открыл рот, чтобы спросить: «А она вкусная?», но Хруст вдруг зашипел. Его бельма сузились. Остальные Сосунки бросились на меня.
