Белый свет резал глаза — такой, знаешь, больничный, мертвый. Стены были выкрашены в цвет, который в каталогах гордо называется «яичная скорлупа», но на самом деле это цвет небытия. Цвет коридоров, где никто не задерживается просто так. Виктор Лапин стоял у окна своей лаборатории на четырнадцатом этаже и смотрел вниз. Город был серым. Ноябрь. Вторник. Тоска.
За спиной гудела установка. Она занимала добрую треть комнаты — белый цилиндр, смахивающий на дешевый реквизит из старой фантастики. Внутри лежал человек. Сорокин его фамилия. Аспирант-доброволец. Триста рублей в час.
— Начинаем, — бросил Виктор, не оборачиваясь.
Слова прозвучали глухо, будто упали в вату.
Лена, ассистентка с короткой стрижкой и вечно перепуганными глазами, ткнула кнопку на консоли. Установка загудела на октаву выше. По экрану поползли цветные линии — красные, синие, зеленые. Кровоток в мозгу. Электрическая активность нейронов. Химия, мать ее, математика. Предсказание.
— Сорокин, слышите меня?
— Ага, — голос из динамиков резал ухо металлом. — Только не усну. Кофе перебрал.
— Спать не надо. Просто выбирайте. Лево или право. Когда захочется. Никаких команд. Без сигнала. Просто когда рука потянется кнопку нажать.
— Понял.
На мониторе тикал таймер. Шесть секунд. Программа уже строила прогноз. Алгоритм перемалывал паттерны из моторной коры, префронталки, базальных ганглиев. Сперва облако вероятностей. Потом сужение. Точка.
— Левая, — сказал Виктор.
Сорокин нажал левую.
Лена зафиксировала результат в протокол. Пальцы у нее дрожали. Виктор заметил это краем глаза. Она вообще всегда тряслась — когда опыт шел хорошо и когда все катилось к чертям. Из тех людей, которых любая неопределенность выбивает из колеи.
— Дальше, — сказал Виктор.
И они продолжали. Сто попыток. Триста. Тысяча. Сорокин жал кнопки — левую, правую, опять левую, опять правую. Иногда он нарочно тянул время, пытался обхитрить машину. Иногда тыкал сразу, почти не задумываясь. Ему-то казалось, что он выбирает свободно. Что решение вызревает где-то внутри него — из пустоты, из воздуха, из загадочных глубин души, как стихотворение у поэта.
Машина знала за шесть секунд до того, как он осознает.
Точность — 99.7 процента. Это значит, из тысячи нажатий она ошиблась трижды. Три раза, когда предсказание разошлось с реальным действием. Всем любопытным Виктор говорил одно и то же: технический брак. Шум в данных. Артефакты. Несовершенство железяк, которые, как старый ламповый приемник, иногда ловят помехи.
Врал.
Не в шуме там было дело.
А в том, что эти три ошибки... они вовсе не были ошибками. Это были моменты, когда Сорокин видел предсказание. На дополнительном экране, который Виктор включал только в этих трех попытках, загоралось слово «левая» или «правая». И тогда аспирант, из чистого упрямства, из духа противоречия, из желания доказать — я тут главный, я решаю! — давил противоположную кнопку. Машина предугадывала его изначальный импульс, но не его реакцию на знание об этом импульсе. Вроде бы лазейка. Щель, сквозь которую теоретически могла бы просочиться пресловутая свобода воли.
