Вентиляция гудела на одной ноте — низкой, утробной, вибрирующей где-то на границе слышимости, словно огромное здание пыталось переварить нечто несъедобное, застрявшее в его металлическом пищеводе. Этот звук Ландер знал с той самой минуты, когда пятнадцатилетним подростком, выигравшим национальную олимпиаду по молекулярной биологии, впервые переступил порог Центрального Института Прикладной Бионики. Тогда гул казался ему голосом прогресса — басовитым, уверенным, обещающим великие открытия. Теперь, спустя пятнадцать лет, он слышал в нем совсем другое: скрежет зубов, равнодушное урчание сытого зверя, который только что проглотил очередную жертву и даже не заметил ее вкуса.
Он стоял посреди своего кабинета и смотрел на пустой стол. Не просто прибранный — выпотрошенный, выскобленный, вылизанный до стерильного блеска, словно операционная после смертельного исхода. Исчезли голографические рамки с дипломами — теми самыми, что когда-то вручал ему лично Председатель Ученого Совета, пожимая руку и говоря что-то о надежде нации и светоче науки. Исчез проекционный кристалл с незаконченной моделью протеиновой цепи — той самой, которую он растил и пестовал последние три года, просыпаясь среди ночи, чтобы проверить очередную итерацию расчетов. Исчезла даже чашка с эмблемой лаборатории — старая, керамическая, с трещиной на боку, которую ему подарили коллеги на десятилетие работы. Он помнил тот день: они собрались в комнате отдыха, пили синтетическое шампанское из пластиковых стаканчиков, а Элайза, его ассистентка, толкнула короткую, но теплую речь о том, что работать с ним — честь и привилегия. Где теперь Элайза? Отвела взгляд в коридоре, как и все остальные.
Пятнадцать лет жизни. Пять тысяч четыреста семьдесят девять дней — он подсчитал как-то от скуки, застряв в карантинном боксе во время очередной эпидемиологической тревоги. Пять тысяч дней, наполненных работой, спорами до хрипоты с оппонентами, холодным кофе в четыре утра, когда до дедлайна оставались считанные часы, и тем особым, ни с чем не сравнимым чувством, когда формула вдруг складывается, цифры перестают врать, а на экране симулятора расцветает именно то, что ты искал. Пятнадцать лет — и ни единого следа. Будто здесь никогда никто не сидел, не дышал, не жил. Будто Ландера Рэйтела никогда не существовало.
Он провел ладонью по столешнице. Пластик был холодным и гладким, без единой царапины — наверное, прошлись реставрационным составом, чтобы стереть даже молекулярные следы его присутствия. В Институте умели заметать следы. Этому их научили десятилетия практики: когда очередной неугодный исследователь исчезал из стен заведения, вместе с ним исчезало всё, что могло напомнить о его существовании. Файлы из архивов, фотографии из баз данных, упоминания в протоколах совещаний. Чисто. Стерильно. Безупречно.
