Лёгкая туманная дымка поднимается над горизонтом, окутывая округу. Влажная от росы трава приятно холодит костлявые ноги, а чёрные полы рваного плаща едва поблёскивают от первых лучей рассвета.
Я медленно осматриваюсь и открываю свою книгу, на которой уже появился список тех, кого я должна сегодня проводить.
Семь тысяч лет назад я начала свой путь — или, если угодно, смену — придя ещё в обличии красивой юной девы с кудрявыми волосами, развивающимися по ветру. В руке была не коса, а маленький ножичек, чтобы срезать цветочки и класть их на могилы. А вместо чёрного, дымящегося плаща было сияющее в свете луны и солнца белоснежное платье.
Тогда я не понимала, почему моя предшественница, передавая ножичек, смотрела на меня с сожалением и грустью в опустевшем взгляде. Так уж заведено, что мы никогда и ни с кем не разговариваем. Но сейчас, глядя на мир спустя семь тысяч лет, я понимаю, отчего её глаза стали пусты и безжизненны. Как и мои.
Проводя пальцем по списку на шершавой странице, я вслушиваюсь в голоса тех, чьи имена оказываются на пути костлявого пальца. Какой-то старый дедушка шепчет негромко молитву. Чуть ниже юная девушка громко смеётся. Дальше рыдает младенец. Для каждого из них уже уготована своя судьба и история на этих страницах. Я, слегка задержавшись, вслушиваюсь в младенческий плач и прикрываю книгу. Меньше всего я люблю приходить к младенцам. Их чистые и непорочные души подобны каплям утренней росы, которую я так люблю ощущать на своих истлевших ногах.
Посмотрев на часы, я замедляю секундную стрелку. Для меня время — это лишь инструмент. Но для людей — это жизнь. Каждая доля секунды, минута, день — это бесценный дар, который был вложен им в ладони при зачатии, но они перестают его ценить, когда взрослеют. Растрачивают великий дар на убиение самих себя и себе подобных.
