В первый день дом показался Релану Фарру всего лишь старым, а старость камня никогда его не пугала. Камень старел честнее людей: трескался там, где его перегрузили, темнел от сырости, осыпался по краям, если раствор замешали лениво или пожалели извести. Даже самый запущенный дом рассказывал о себе всё, стоило провести ладонью по шву, приложить к стене отвес и не торопиться с выводами. Этот стоял на северной окраине Вардени, небольшого города в Сосновых пределах, где воздух круглый год пах смолой, мокрой корой и дымом от лесопилен. Двухэтажный, с высокой ломаной крышей и потемневшими ставнями, он теснился между соснами так, будто деревья за долгие годы придвинулись посмотреть, почему в его окнах больше не зажигают свет.
— Западную стену в столовой нужно разобрать до несущего ряда, — объяснил Тейс Воррен, новый хозяин, пока Релан складывал у крыльца молотки, зубила и деревянный ящик с клиньями. Тейс был широкоплечим бондарем лет сорока, но держался в унаследованном доме неловко, словно пришёл не жить, а просить позволения остаться. — Дядя обшил её панелями, потом заложил камнем, потом снова поставил панели. За ними сырость. Лиора говорит, оттуда тянет плесенью.
— Оттуда тянет не плесенью, а мёртвой мышью, — сообщила его дочь Нелла, сидевшая на перилах крыльца. На вид ей было лет одиннадцать, и она наблюдала за разгрузкой инструментов с тем суровым вниманием, какое дети обычно приберегают для чужой работы и семейных тайн. Немного подумав, девочка добавила. — Только маме не говорите, что я так сказала. Она велела при мастере выражаться прилично.
Релан подхватил ящик и посмотрел на неё.
— Я ещё не мастер.
Нелла заметно повеселела.
— Тогда всё правильно. Там точно мёртвая мышь.
Тейс прикрыл глаза, будто уже успел представить, как дочь за время ремонта научится у молодого каменщика всему, чему не успела в школе, и повёл его в дом. Наследство досталось семье после смерти дяди Харда, который прожил здесь один почти двадцать лет и умер зимой, сидя у холодной печи. Городской лекарь назвал причиной остановившееся сердце; соседки добавили одиночество, дурной нрав и привычку не открывать двери после заката. Вардень умела снабжать покойников причинами смерти щедрее любого лекаря, но Тейс не стал спорить ни с одной. Он только сказал, что дом простоял пустым до весны, а весной семья решила перебраться из тесных комнат над бондарной.
Внутри пахло воском, старой древесиной и чем-то затхлым, не похожим на мёртвую мышь. Столовая занимала почти половину первого этажа. Её западная стена действительно выглядела нелепо: нижние ряды были сложены из серого местного камня, верхние — из красноватого кирпича, а посередине тянулась узкая полоса дубовых панелей, словно кто-то трижды принимал разные решения и всякий раз боялся отменить предыдущее. Релан простучал кладку рукоятью киянки, выслушал глухой ответ и нахмурился. За панелями пространство отзывалось неодинаково. У окна камень лежал плотно, возле печи звук становился пустым, а в середине стена глотала удар без обычного короткого эха.
