Утро в Тихогорске начиналось с шума за окнами, и это было подозрительно, потому что за окнами ничего не должно было происходить.
— Что там? — спросил Орлов, не отрываясь от бумаг.
Муромцев поднял голову с дивана. Долго смотрел на окно. Потом сказал:
— Кран.
— Что кран?
— Кран стоит. Не шевелится.
Орлов отложил бумаги. Подошёл к окну. Посмотрел вниз.
Третий этаж отдела номер семь выходил во двор — тот самый двор, где был гараж, где работал Кулибин, где росла старая липа и где под липой всегда сидел Тимофей, если его выпускали. Двор был маленький, асфальтовый, уютный в своей убогости.
Сейчас на этом дворе стоял строительный кран. За краном — бытовка. За бытовкой — забор. На заборе — баннер: «ТИХОГОРСК-РАЗВИТИЕ. Строим будущее.»
— Это чей двор? — спросил Орлов.
— Наш, — сказал Муромцев. — По документам.
— А по-человечески?
Муромцев подумал.
— По-человечески тоже наш, — сказал он. — Только мы им не пользуемся, потому что там гараж и липа.
Орлов надел пиджак.
— Спускаемся.
Двор выглядел так, будто строители ушли на минуту и не вернулись лет на десять. Кран стоял. Бытовка стояла. Никого не было. Ни звука. Но в самом центре двора, там, где асфальт сходился с бордюром, лежала на земле кривая зелёная полоса — мох. Толстый, живой, ярко-зелёный. Он поднимался по бордюру, перебирался на колесо крана, оплетал строительную каску, забытую на куче щебня, а дальше полз к забору — и — все это видели — полз. Не лежал. Полз.
— Так, — сказал Орлов. — Кулибин.
— М, — сказал Кулибин. Он уже присел на корточки и смотрел на мох через лупу. В одной руке пинцет, в другой — маленький прибор с антенной, который он держал так, как держат градусник у больного.
— Что это?
— Мох, — сказал Кулибин.
— Я вижу, что мох. Что он делает?
— Растёт.
— Быстро?
— Очень, — сказал Кулибин. — По моим расчётам — восемь сантиметров в минуту. С учётом того, что мох так не растёт, — он растёт быстро.
— А что твой прибор?
Кулибин посмотрел на прибор. Потом на мох. Потом опять на прибор.
— Прибор показывает, что здесь всё в порядке, — сказал он.
— То есть?
— То есть прибор у нас безобразный, — сказал Кулибин. — Я его вчера собрал из чайника и трёх гвоздей. Он за всё берётся и ничего не умеет. Но красиво светится.
Прибор мигнул зелёным.
Из бытовки вышел человек. Немолодой, в сером костюме, с портфелем. Очень усталый. У него была борода — но борода странная, цвета коры, клочьями, будто он её не стриг, а срезал ножом. Брови — как мох. Глаза — как старый пень. На плече, поверх пиджака, лежала тонкая ветка с двумя живыми листьями.
