Нейросеть «Клоака» предсказывала дождь из кислоты, но небо над Нижним Куполом оставалось пугающе чистым — цвета запекшейся крови. Это был плохой знак. В нашем мире чистое небо означало лишь одно: системы климат-контроля окончательно сдохли, и теперь всем плевать на кислотные осадки. Всем, кроме тех, у кого нет денег на новый кожный имплант или запасную пару стальных яиц.
Я сидел на краю ржавой пожарной лестницы, свесив ноги в бездну стометрового колодца между заброшенными мегабашнями. Город внизу гудел, как потревоженный улей. Миллионы огней пульсировали сквозь вечный смог, складываясь в рекламные голограммы корпораций, которые давно сожрали государство. «Обнови свой разум. Почувствуй себя живым». Лживые ублюдки. Чувствовать себя живым в этом городе можно было только одним способом — когда по твоим венам течет чистая, нефильтрованная ярость вперемешку с дешевым нейростимом. Даже трахая робошлюшку с постоянной зарастаюшей плёвой— чувствовать себя живым не приходится.
Мои пальцы, усиленные углеродным волокном, сжимали холодный металл перил. Кибернетический глаз сканировал панораму, выхватывая тепловые сигнатуры патрульных дронов, скользящих над крышами. Они искали меня. Или того, кто похож на меня. Для них мы все — просто биологический мусор, подлежащий утилизации. Старые андроиды, окончательно вышедшие из производства ещё в две тысячи сто лохматом году.
Внизу, на уровне тридцатого этажа, где начиналась территория уличных банд, вспыхнула перестрелка. Звукоизоляция купола была идеальной, но мой слуховой имплант усиливал вибрации металла, передавая глухие хлопки и визг рикошетов прямо в мозг. Кто-то сегодня станет донором органов. Здесь это называлось «утилизацией ресурсов».
— Эй, Мертвец! — раздался хриплый голос за моей спиной.
Я даже не обернулся. Я знал этот голос так же хорошо, как скрип собственных суставов после неудачного приземления. Ржавый. Мой единственный друг в этой выгребной яме, которую человечество гордо именовало своим домом.
Ржавый выбрался на лестничную площадку, его массивная фигура заняла почти всё пространство. Он был киборгом старой школы — сплошь грубый металл и гидравлика, никаких изящных полимеров. Его левая рука представляла собой промышленный плазменный резак, сейчас деактивированный, но всё равно излучающий слабое тепло.
— Ты светишься на всех радарах, как новогодняя елка, — проворчал он, подходя ближе. От него пахло машинным маслом. — Дроны засекли тепловую аномалию здесь пятнадцать минут назад. Тебя ищут.
— Пусть ищут, — равнодушно бросил я, продолжая смотреть вниз. — Мне нужно попасть в Ядро. Сегодня.
