Я давно хотел написать эти страницы и так же долго не решался к ним подступиться.
Слишком велико имя автора, слишком опасно само намерение продолжить книгу, которую многие считают не просто произведением, а частью русской души. Всякая попытка прикоснуться к «Мёртвым душам» заранее обречена вызвать недоверие, раздражение или усмешку — и, признаться, я вполне понимаю почему.
Я не литературовед и не человек, которому пришло бы в голову соперничать с Гоголем. Более того — сама мысль о подобном соперничестве кажется мне нелепой. Невозможно «дописать Гоголя». Невозможно воссоздать его голос, его внутренний огонь, ту странную смесь смеха, тоски, сатиры и жалости, которая жила в его прозе.
Всё, что может сделать другой человек, — попытаться представить, как могла бы продолжиться эта дорога.
Не восстановить утраченный второй том.
Не исправить Гоголя.
Не закончить за него.
А лишь предложить одну из возможных версий — литературную фантазию, вдохновлённую его замыслом, его героями и теми немногими фрагментами, которые дошли до нас.
Долгое время я не позволял себе даже начинать эту работу. Мне казалось, что подобная попытка неизбежно будет выглядеть самоуверенной. Но однажды я застал своего десятилетнего сына за чтением «Мёртвых душ». Он читал старое бумажное издание — еще не по школьной обязанности, а с настоящим интересом. И вдруг спросил:
— А что там дальше?
В этом детском вопросе не было литературоведческого спора, академической осторожности или страха перед авторитетами. Было простое читательское любопытство — то самое, ради которого книги вообще продолжают жить спустя века.
Наверное, именно тогда я впервые подумал, что имею право попробовать.
Не как исследователь.
Не как продолжатель Гоголя.
А просто как читатель, который много лет любил эту книгу.
Я прекрасно понимаю, что у этой попытки будут критики — и, вероятно, их окажется больше, чем тех, кому она понравится. Это естественно. У каждого читателя существует свой внутренний Гоголь, и почти наверняка мой текст не совпадёт с этим представлением.
Но мне хотелось сохранить другое: само ощущение дороги, странности, человеческой комедии, тревоги и надежды, которое живёт в «Мёртвых душах».
Я старался бережно относиться к языку и интонации Гоголя, насколько это вообще возможно для человека другой эпохи. Где-то мне хотелось приблизиться к его ритму, к его длинной фразе, к его странной живой наблюдательности; где-то, напротив, приходилось сознательно отступать, чтобы текст не превращался в тяжёлую стилизацию ради самой стилизации.
