«Искушённая бесами, или Тень князя»
Глава 1. Дочь леса
Я всегда знала, что мир пахнет по-разному.
Для других это был просто воздух — сырой после дождя, пыльный летом, колючий зимой. Для меня же мир состоял из слоёв запахов, которые я могла читать, как открытую книгу. Как отец учил меня читать буквы, когда мне было пять и я сидела у него на коленях, водя пальцем по выцветшим страницам его старой книги.
Запах страха пах кислым молоком и старым потом. Запах лжи — приторной мятой и гнилью. А запах правды... правда пахла мокрой землёй после грозы и холодной сталью.
Мать, Клавдия, говорила, что я выдумываю. Что у меня воображение разыгралось. Что девочки не должны быть такими странными. Но отец — отец верил. Он говорил, что это дар. Что наши предки, может быть, тоже видели мир так. Что это кровь леса в наших жилах.
— Лес — наш сосед, Агаша, — говорил он, и его борода, в которой седина переплеталась с рыжиной, словно иней на осеннем листе, щекотала мне щёку, когда он сажал меня к себе на колени. — Уважай его, и он тебя не тронет. А может... может, он тебе даже что-то расскажет.
Я уважала. И лес говорил со мной.
Наши руки — мои и отцовы — всегда пахли травами. Мать вздыхала, глядя на меня, склонившуюся над ступкой:
— Не к лицу тебе, Агаша, эта грязь под ногтями. Девке надо быть чистой, как роса на заре, чтобы замуж взяли.
Но я знала: именно эта «грязь» — сок тысячелистника, пыльца зверобоя, измельчённые корни лопуха — спасла жизнь не одному ребёнку в нашей деревне. Когда у бабы Дарьи сын захлебнулся в реке и не дышал, я положила его на мох и натёрла грудь мазью из подорожника и мяты, и он закричал. Когда у кузнеца Петровича рука загноилась после удара молотом, я приложила компресс из коры дуба, и рана затянулась за три дня.
Животные чувствовали это лучше людей. Псы поджимали хвосты и прятали глаза, когда я проходила мимо, — не от страха, а от какого-то странного уважения. А раненая лиса однажды сама приползла к нашему порогу, доверяя мне свою боль больше, чем любому охотнику с ружьём. Я перевязала ей лапу полоской старой рубахи, и она смотрела на меня своими янтарными глазами так, будто благодарила.
Но главное — я видела их. Ауры.
Я не знала, как это называется, пока не услышала от отца. Он говорил, что у каждого живого существа есть свет — невидимый для обычных глаз, но живой. У зверей он был ярким, честным, пульсирующим тёплым золотом или тревожным багровым. У деревьев — медленным, зелёным, как дыхание. У людей же... люди были мутными. Их души напоминали стоячую воду в болоте — серые, непонятные, полные чего-то, чего они сами не понимали.
