Пролог. Как пересох ручей
Раньше карамельная лощина называлась иначе. Такое нежное имя, что даже старые камни вздыхали, когда его произносили вслух. Но никто уже не помнил того имени. Осталась только Лощина — место, где вместо травы росла сахарная свёкла, вместо цветов — жёсткие карамельные кусты, а вместо радости — тяжёлый, липкий воздух с привкусом жжёного сахара.
В центре этого королевства сладкого сиропа стояла усадьба Брутто Бабонтуса. Худощавый, жилистый, с длинными бледными пальцами, вечно липкими от карамели. Маленькие, глубоко посаженные глазки-виноградинки. Острый нос подрагивал, когда он втягивал воздух в поисках непослушания. Одет в клетчатый фартук поверх чёрного сюртука — единственный в мире тролль, который носил сюртук. Ростом немногим выше гнома, но держался так, будто доставал до неба.
Дом из прессованного леденца с трубами, из которых вместо дыма шёл розовый пар: хозяин экономил на отоплении и грел жильё отработанным сиропом.
Вместо лошадей у Брутто была Большая Белая Гусеница по имени Сахарка. Короткая, толстая, пушистая, белая как снег. Она не умела сворачиваться — вообще не умела, — поэтому просто стояла на сотне маленьких ножек или медленно ползла, повинуясь командам.
Гномов звали Вереск и Мох. Первый — тоненький, всхлипывающий, с глазами, полными слёз. Второй — плотный, молчаливый, с бородой, которую он грыз в минуты обиды. Оба работали на полях от рассвета до темноты за миску сладкой ботвы и сырой леденец по праздникам.
Феи Лия и Мятка ютились в дупле старого вяза — единственного дерева, которое Брутто не спилил лишь потому, что вяз рос на священном холме, и тролль боялся осквернить это место. Каждую ночь феи выбирались к ручью, на берегу которого когда-то распускались ирисы. Теперь там была лишь жижа из сахарной патоки.
— Посмотри, — шептала Мятка, опуская ладонь в грязь. — Семя ещё живо. Ему нужно только немного света.
Лия зажигала на пальцах светлый огонёк — тот самый, от которого просыпаются корни. Но стоило им посадить первый росток, как утром приходили гномы по приказу хозяина и выдирали его вместе с землёй.
— Нельзя, — шептал Вереск, пряча глаза. — Хозяин сказал: цветы отвлекают от работы. От них леденцы портятся.
Мятка тогда вспылила и сказала такое, от чего побледнели бы даже камни. Но Лия только вздохнула и погасила огонь в ладонях.
Неподалёку, на отшибе, где поля встречались с диким лесом (вернее, с тем, что от леса осталось), стоял дом эльфа Роя. Козий загон, покосившееся крыльцо, чердачное окно, в котором никогда не горел свет. Рой выходил на улицу дважды в день: утром, чтобы напоить козу Ириску, и вечером, чтобы прочитать ей новые стихи.
