Экко всегда доверял вещам больше, чем памяти.
Память умела оправдываться. Она сглаживала углы, дорисовывала лица, делала поражения чуть менее унизительными, а победы — чуть более заслуженными. Вещи не оправдывались. Сломанная пружина оставалась сломанной. Отсутствующий болт не появлялся оттого, что ты очень хотел его найти. Металл не умел жалеть человека.
Поэтому каждый вечер Экко записывал, что осталось в мастерской.
Не потому, что боялся воров. В убежище Светляков никто не брал чужого без спроса. Просто в Зауне хороший механизм мог умереть за ночь: конденсат съедал контакты, кислота поднималась по старым трубам, плесень проникала даже туда, где, казалось, не смог бы пролезть воздух. Если утром что-то не работало, Экко хотел знать, когда именно мир решил это сломать.
Он сидел за верстаком, держа карандаш в зубах, и считал.
Одиннадцать целых масок.
Три разбитых визора.
Семь катушек медной проволоки.
Две батареи, которые ещё можно было уговорить жить.
Одна коробка пружин.
Четыре койки вдоль дальней стены. Три заняты, четвёртая пустая и завалена куртками.
Экко поставил напротив последней строки короткую черту.
За стеной кто-то засмеялся. Внизу, в основном зале, спорили из-за еды. Сквозь доски доносился глухой ритм музыки. Нормальная ночь. Настолько нормальная, насколько вообще могла быть нормальной ночь в городе, где потолком служило дно другого города.
Экко захлопнул тетрадь.
В этот момент с верхней полки сорвался винт.
Он поймал его почти у пола, но локтем задел устройство на поясе. Внутри корпуса щёлкнуло. Зеленоватый свет коротко пробежал по кольцу.
Мир дёрнулся назад.
Карандаш снова оказался у него во рту. Винт — на краю полки.
Три секунды.
Экко поймал винт раньше, чем тот успел упасть.
— Работает, — тихо сказал он.
Экко машинально посмотрел на контрольный хронометр, который не был связан с устройством. Тот отставал ровно на девять секунд.
Он проверил завод, стрелку и пружину. Всё было исправно. Девять секунд просто исчезли.
Откуда-то из стены ответил один удар.
Тук.
Экко замер.
Старая вентиляция иногда стучала, когда по трубам шёл горячий пар. Только сейчас трубы были холодными.
Он подошёл к стене и приложил ладонь к металлической панели.
Ничего.
Через несколько секунд снизу крикнули его имя. Экко убрал винт в коробку, сунул тетрадь под стопку чертежей и погасил лампу.
Когда дверь мастерской закрылась, под полом снова что-то щёлкнуло.
Очень глубоко.
Там, куда не вели лестницы Светляков, в старом промышленном тоннеле дрогнул ржавый кожух. За ним, внутри стеклянного цилиндра, десятилетиями лежала засохшая тёмная плёнка.
