Снег на окраинах Империи Вечной Ночи никогда не был белым. Он впитывал копоть из вечно багровых небес, оседающую пыль с заброшенных мануфактур и химический осадок от кислотных дождей, что проливались над Мертвыми топями раз в месяц по расписанию имперского синоптика. Сугробы здесь имели цвет старой ржавчины и пахли озоном и гнилью. Кира знала этот запах лучше, чем аромат материнских духов, которых она почти не помнила.
Ей было девятнадцать лет, и последние двенадцать из них она выживала в остове перевернутого грузового дирижабля «Левиафан», застрявшего брюхом в промерзшей глине Тракта Скорби. Двенадцать лет — это три срока стандартного сиротского приюта до совершеннолетия, после которого государство списывало таких, как она, со всех балансов. Выживай или подыхай. Кира выбрала первое.
Она была тощей, жилистой, с кожей цвета старого пергамента и волосами, стриженными коротким неровным ежиком кухонным ножом. Ее единственным богатством был тяжелый гаечный ключ, обмотанный изолентой, который служил ей одновременно монтировкой для вскрытия замерзших замков брошенных складов, оружием против одичавших псов и инструментом для настройки ее единственной печки-буржуйки.
Сегодня ночью буржуйка молчала. Уголь закончился еще вчера, а идти к угольному складу у Третьего блокпоста означало попасться патрулю Внутренней Безопасности. У Киры не было идентификационной метки. Для Империи она официально умерла двенадцать лет назад вместе с родителями во время обрушения жилого сектора Гамма-7. Умершим топливо не полагалось.
Холод пробирал до костей, но Кира привыкла его игнорировать. Она сидела на корточках у смотрового люка, вслушиваясь в вой ветра, гуляющего между ребрами мертвого города. И сквозь этот привычный вой проступило нечто новое. Низкий, утробный гул. Не вибрация турбин проходящего поезда и не треск ломающегося льда на реке. Это звучало так, словно глубоко под землей ворочался гигантский зверь, перемалывая камни челюстями.
Кира замерла. Одичавшие псы выли иначе. Механические гарпии скрипели металлом. Этот звук был органическим, влажным и пульсирующим.
Гул оборвался внезапно, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Даже ветер, казалось, испугался и спрятался в расщелинах бетона.
Тень мелькнула над краем котлована, где лежал «Левиафан». Мелькнула слишком быстро для птицы и слишком плавно для дрона. Кира прижалась к ледяному металлу переборки, сливаясь с тенями. Ее рука сама легла на рукоять гаечного ключа. Ладонь мгновенно вспотела, хотя пальцы уже начинало сводить от холода.
