Первой не умерла крыса.
Синджед понял это не сразу.
Он привык к смерти как к любому другому измеряемому явлению. Температура падала. Давление менялось. Зрачки переставали реагировать на свет. Электрическая активность мозга рассыпалась в короткий бессмысленный шум, после которого оставалась прямая линия. У каждой смерти был порядок, почти вежливый в своей неизбежности.
На столе под стеклянным колпаком лежала серая лабораторная крыса номер сорок два. В её кровь ввели дозу, которая должна была остановить сердце за двадцать три секунды. На двадцать первой пульс стал редким. На двадцать шестой исчез. На тридцать второй Синджед записал время.
Затем он отвернулся к манометру.
Эксперимент касался не крысы. Его интересовал воздух внутри новой герметичной камеры: смесь инертного газа, испарений из глубоких шахт Зауна и одного из побочных продуктов стабилизации Шиммера. Теоретически среда должна была замедлять распад тканей после остановки кровообращения. Не воскрешать. Не лечить. Только выигрывать время.
Время было единственной валютой, которой ему всегда не хватало.
Через девять секунд после того, как сердце крысы остановилось, стрелка датчика дрогнула.
Синджед поднял глаза.
Лапа животного царапнула стекло.
Он подошёл ближе. Сердцебиения не было. Дыхания не было. Температура продолжала снижаться.
Крыса снова провела когтями по внутренней стороне колпака.
Раз.
Другой лапой.
Два.
Потом повернула голову.
Не к Синджеду.
В угол лаборатории, где не было ничего, кроме каменной стены и ржавой трубы.
Он простоял неподвижно почти минуту. Его пальцы уже сами нашли карандаш.
«Двигательная активность после подтверждённой остановки кровообращения», — написал он.
Подумал.
Зачеркнул слово «двигательная».
Написал вместо него:
«Целенаправленная».
Крыса продолжала смотреть в угол.
Через четыре минуты сердце ударило снова.
Один раз.
Через семь секунд — второй.
На одиннадцатой минуте животное поднялось.
Оно стояло неровно, словно забыло, как распределять вес между лапами. Нос не двигался. Грудная клетка не поднималась. Но оно было живо в том смысле, который пока не укладывался ни в одно из определений Синджеда.
Он приблизил лицо к стеклу.
Крыса наконец посмотрела на него.
И в тот же момент из пустого угла лаборатории донёсся негромкий стук.
Будто кто-то постучал костяшкой пальца по камню.
Один раз.
Синджед не повернул головы.
Он записал время.
К утру крыса номер сорок два всё ещё была жива.
Синджед употреблял слово «жива» только потому, что другого не существовало.
Сердце животного сокращалось шесть раз в минуту. Этого было недостаточно для поддержания мозга. Кровь должна была давно перестать переносить кислород в нужном количестве. Температура тела опустилась почти до температуры комнаты. И всё же крыса реагировала на свет, избегала иглы и, когда он убирал крышку кормушки, пыталась укусить его за палец.
