Хроники славянской нечисти
Пролог
Туман полз по земле, словно живое существо, — густой, молочный, с запахом гниющих листьев и чего‑то ещё, древнего, забытого. Он обволакивал стволы вековых елей, цеплялся за колючие ветви можжевельника, стелился над чёрной водой болота, будто прятал от людских глаз то, что не должно быть увидено.
В такой час, на границе дня и ночи, когда солнце уже скрылось за лесом, а луна ещё не взошла, в этих краях лучше было не ходить. Старики говорили: «Кто в туман забредет — того они заберут».
Но Игнат не верил в сказки.
Он шёл тропой, которую помнил с детства, — узкой, едва заметной, петляющей между кочек и корявых корней. Сапоги хлюпали в ледяной воде, плащ отсырел и оттягивал плечи. Игнат ёжился, но упрямо шагал вперёд. В мешке за спиной лежали травы, собранные на рассвете: зверобой, полынь, корень дягиля — всё, что нужно для отвара, который, по словам бабки Марфы, отгоняет нечисть.
«Если сама бабка велела — значит, надо», — думал он, вглядываясь в белёсую пелену.
Туман сгущался. Звуки затихали: не слышно было ни птичьего крика, ни шороха зверька в кустах. Только собственное дыхание да стук сердца — слишком громкий, слишком частый.
И вдруг — голос.
Тихий, женский, напевающий колыбельную.
Игнат замер. Голос доносился откуда‑то справа, из самой гущи тумана. Знакомая мелодия — та, что пела ему мать, пока была жива. Но мать умерла десять лет назад.
Он медленно повернул голову.
В трёх шагах от него, прямо на болотной кочке, сидела девушка.
Белая рубаха, распущенные русые волосы, босые ноги, испачканные тиной. Она покачивалась, словно в трансе, и всё пела, пела, пела…
— Эй, — хрипло окликнул Игнат. — Ты кто?
Девушка замолчала. Медленно подняла голову.
Глаза у неё были пустые, белые, как у слепой рыбы.
— Игнат, — прошептала она. — Ты опоздал.
Глава 1. Деревня у Чёрного леса
Деревня Глухово стояла на краю Чёрного леса — так его звали испокон веков, и никто уже не помнил почему. Может, из‑за елей, таких тёмных, что даже в полдень под их кронами царили сумерки. А может, из‑за того, что в лесу этом пропадали люди.
Дома в Глухово жались друг к другу, как старики у печи. Крыши, крытые дранкой, поросшие мхом. Окна, занавешенные холстиной. У колодца — резной столб с изображением Перуна, давно облезший, но всё ещё внушающий уважение.
На окраине, у самого леса, стоял дом бабки Марфы. Не дом даже, а избушка — покосившаяся, с кривыми ставнями, с крышей, которую, казалось, вот‑вот снесёт ветром. Но Марфа жила здесь пятьдесят лет, и ни буря, ни нечисть её не трогали.
Сегодня утром Игнат пришёл к ней за советом.
