Холод. Пронизывающий, костный холод альтернативной Москвы цепко держал Самиру в своих ледяных объятиях. Она стояла на снежном холме, кутаясь в грубый плащ Хайредина, и смотрела на город-крепость, раскинувшийся внизу. Шпили из чёрного металла пронзали свинцовое небо, из их вершин вырывались клубы пара, смешиваясь с дымом тысяч печных труб. По улицам, мощёным тёмным камнем, ползли безлошадные повозки, их механизмы издавали ритмичное пыхтение и лязг. Воздух пах снегом, углём и озоном — странный, чужой запах мира, сбившегося с пути.
В кармане её плаща лежал осколок хронометра. Он был тёплым, почти горячим, и пульсировал в такт её собственному сердцу. Светящиеся стрелки, проступившие на стекле, упрямо указывали вглубь города, к самому центру, где над каменными громадами возвышался самый высокий шпиль, похожий на иглу.
— Иноземка, решайся, — пробурчал проводник, мужик с обмороженными щеками и узкими, недоверчивыми глазами. — Либо идёшь к воротам, либо замерзаешь здесь. Третьего не дано.
Самира кивнула, не в силах отвести взгляд от пульсирующего в кармане света. Она сделала шаг по хрустящему насту, затем другой. Снег скрипел под её самодельными ботинками, сшитыми из кожи и меха на «Баракате». Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком. Она шла вниз, к гигантским городским воротам, обитым кованным железом. Над ними красовался герб — двуглавый орёл, но не золотой, а чёрный, и в лапах он держал не скипетр и державу, а шестерню и молот.
Осколок в кармане забился чаще. Тепло перешло в жжение. Самира остановилась, схватившись за грудь сквозь ткань. Перед её глазами поплыли круги. Звуки города — грохот колёс, крики торговцев, рёв каких-то механизмов — отдалились, превратились в глухой гул. А затем её накрыло.
Не холод, а жар. Раскалённый песок под босыми ногами. Бескрайнее море дюн под ослепительным солнцем. И тишина. Гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом перекатывающихся зёрен. И голос. Знакомый, тёплый, прорастающий из самой глубины памяти.
— Самира… Иди. Ты на правильном пути. Он рядом…
Хасан. Его голос звучал не извне, а изнутри, будто корни того дерева, в которое он превратился, проросли сквозь время и пространство и теперь шептали в её душе.
Внезапно осколок хронометра взорвался ослепительным светом. Он прожёг ткань плаща, вырвался наружу сияющим лучом, который ударил прямо в каменную кладку перед городскими воротами. Но вместо того, чтобы отразиться, свет поглотился камнем. Камень задрожал, поплыл, как вода на ветру. Образовалась воронка, вихрь из спиралей мерцающего света и тени.
