Дорогие мои, посконные!
Вы послушайте очень внимательно:
Цирк уедет, останутся клоуны,
Станут память мести старательно.
Будут листья сгребать пакетами,
Будут трáву грабли́ть вилами,
Декламируемыми памфлетами
Называть поэтов — строчилами.
Мол, не в топе их слог рифмованный,
Мол, поэты — зайчатки разума,
Лишь трендят в наш век оцифрованный,
И, к тому же, с поэтом — заразно.
Дорогие мои, иконные!
Я скажу вам за раз, как имеется,
Быть строчилой в эпоху клоунов
Где-то слюбится, кто-то стерпится,
Но менять свою ориентацию,
Становиться цифрóванным байтиком
Мне, как в полночь, по рельсам,
на станцию —
Давит шею приталенным батником.
Цирк уехал, а значит вакансии
В шапито открыты, что радостно.
Я рисую афишу сенсации —
Антрепризы «Зайчатки разума»…
Пусякукуся
(Все, о чём ты просишь,
уже в пути)
Ну, здравствуй-мордаствуй, дорогой читатель! Так как феминитивы обычно обозначают профессии, социальную принадлежность или место жительства, а мы здесь не за этим, а за тем, обойдусь без феминитивов. Ты как здесь? Сразу предупрежу, эту книгу я не писал. Точнее как? Писал, но не как книгу. Просто набрасывал в топку. Как там было у Позднухова Андрея Александровича? «Всех в печь, потом печь в печь и до готовности печь, печь в печь». Немного не так, говоришь? Ну, почти. Просто, когда ты пишешь, но не пишешь книгу, пишешь ты то, что ты пишешь, без каких-либо оглядок на то, как прочитают то, что ты в конце концов напишешь, и издадут ли то, что ты напишешь вообще. А уж как то, что ты в конце концов напишешь поймут, если вообще поймут… Нет, конечно, «поэт имеет в виду только то, что он думает, говорит, только то, что он говорит, а слышит в его словах каждый то, что хочет услышать». Но мы же здесь про писанину…
Я давным-давно смирился уже с тем, что классиком мне никогда не стать. Хоть и никогда не ставил перед собой такой задачи, но дзен поймал заблаговременно. Слава Богу, что стал современником. Сами посудите, классика — это книги Достоевского. Классика — это рассказы Чехова. Классика это — увидеть мужика, подумать, что это за чмо такое, а потом страдать по нему полтора года. Я — сам этот мужик. Я в зеркале себя каждый день вижу. С бритвой и зубной щеткой, а отнюдь не с томиком «Преступления и наказания» или «Палаты номер шесть» под мышкой. И так «Идиот» со своей «Анной на шее». Чего мне онанизмом-то заниматься? Соблазн на собственную наготу тоже, если верить отцам-иерархам, грех против седьмой заповеди «Не прелюбодействуй», впрочем, как и рукоблудие. Сильный мужчина не нуждается в том, чтобы самоутверждаться за счёт женщины, имевшей слабость его полюбить. Ему и без того есть где проявить свою силу. Грешить допустимо лишь тогда, когда и не согрешить — грех.
